Творчество поклонников

Записка

Добавлен
2006-02-07 04:27:48
Обращений
4083

© Ринат Фарафутдинов "Записка"

   Согласно мнению психологов существуют три основных вида суицидального поведения: демонстрационное, когда самоубийство, скорее театральное представление, цель которого привлечение всеобщего внимания, а не реальное желание свести счеты с жизнью; аффективное, т.е. связанное с шоковой ситуацией; истинное – обдуманное, длительное время вынашиваемое намерение покончить с собой.
    В-первых двух случаях поведения, как правило, очень силен фактор самосохранения. Т.е. человек надеется на то, что его вовремя спасут. Или же, что встречается чаще, не доводит «дело» до предельной черты: царапает кожу на запястьях до едва проступившей крови, глотает пригоршни таблеток, заранее зная, что они не причинят ему вреда, вешается на не выдерживающей нормальный человеческий вес веревке и так далее и тому подобное до бесконечности.
    Только третий вид тяготеет к завершенности своего внутреннего стремления. Учеными установлен факт, что в таких случаях поведение строится так, чтобы «делу» никто не помешал, что в девяноста случаях из ста «уходящими» оставляются записки, что в этих самых записках звучит томный монолог самообвинения, самобичевания, стремления избавить от обвинений близких.
    В моей записке ничего подобного не было. Я не пытался вести заочную задушевную беседу с медэкспертами, не отгораживал близких и не занимался самоизничтожением. На сложенном вдвое листке в клеточку, который я, как ни странно вырвал из тетради по психологии, неровным почерком были выведены слова, оправдывающие моих убийц. Какое может быть самоубийство, спросите вы, если есть посторонние действующие лица? А такое! Решение принял я сам, и никто больше. Инструменты не в счет. Мои подразумеваемые убийцы были для меня лишь инструментами «дела». Например, многие «уходящие» предпочитают использовать бритвы. Весь обряд «ухода» ассоциируется у простых людей именно с острой бритвой скользящей непременно по венам запястий. Вскрывая их. Как это ни странно, но этот способ в массе своей оказывается не действенным. Я искал другой способ и другие инструменты. Травиться медикаментозными средствами не хотелось, огнестрельного оружия в доме не водилось, а натирать веревку мылом было выше моих сил. Идея выкинуться с третьего этажа была абсурдной, а на крышу лезть не хотелось. Да и то малое в моей жизни, что называется счастье, связано с этим местом. Не конкретно с крышей моего дома-корабля, а вообще с крышей, крышами. С этим взлетным полигоном, лежащим под бескрайним небом. Разве, что только с крыши можно увидеть небо во всей красе. Порой серым и затягивающим, как неудавшийся овощной суп, иногда безмерно голубым, а временами полыхающим спектральным красным и огненно-оранжевым. Да, настоящие цвета и краски неба ощутимы только с крыш. С их вершин, высот. Поэтому из всех воображаемых дорог в небытие я выбрал самую паршивую. Самую тяжелую и трудную. Всю испещренную ухабами и рытвинами. Другие же пути представлялись мне слишком популярными: как то, заасфальтированная дорога утопленников, кольцевые шоссе травящихся таблами, ну и, конечно, шестиполосная магистраль прямо в ад для вскрывающих вены. Я выбрал тернистый путь. И ступил на него. Нечто подобное и было в моей записке.
    Итак, закончив писать, я сложил лист вдвое и засунул поглубже в задний карман джинсов. Оделся для выхода на улицу я заранее. И кроме уже упомянутых синих джинсов в облипку на мне были темно-синие махровые носки, майка, бадлон с теплым воротом, да безразмерный серый свитер. Погода за окном стояла холодющая. Не легкая тогда выдалась зима. И вы, наверное, представляя, как я тогда тепло оделся смекнули, что сработал мой фактор самосохранения. Действительно сработал, но ровно настолько, чтобы я смог воплотить задуманное и довести свое «дело» до конца. Мне просто не хотелось скрючится от тридцатиградусного мороза не отойдя от парадной дома и на пару метров.
    Приоткрыв дверь своей комнаты, я вслушался. Судя по доносившимся звукам, это был очередной ничего особенного не предвещающий вечер. Кухонный шепоток стоящих на плите кастрюль и сковородок говорил о приближающемся ужине, едва слышимый из-за двух закрытых дверей голос Кости Кинчева, исходящий из радиоприемника угловой комнаты воспевал ксенофобию и, наконец, мощный рокот огромного телевизора в гостиной гудел ни о чем. Все, как всегда и все, как всегда. Я, стараясь не шуметь, вышел из своей комнаты, скинул тапочки и принялся быстро зашнуровывать зимние ботинки. Одел пальто и был таков.
    Никто из домашних меня не окликнул, когда я захлопнул входную дверь.
    И вновь об одежде, да обуви. Ботинки мои были типа армейские, выглядели впрочем, цивильно. Главным в те зимние дни было их умение сохранять тепло. И они так здорово справлялись со своей задачей, что порой казалось, будто бы они греют. Каким-то волшебным образом, наполняя ступни приятным теплом. Тем вечером все было иначе. С первых же минут. Совершенно по другому. И такая метаморфоза произошла не только с ботинками, которые стали будто железные, но и со всем мной в целом. Холод не просто сковал меня, сдавив со всех сторон. Он резанул по не прикрытому шарфиком лицу. Кожа которой вмиг потеряла пластичность. Варварским набегом холод ворвался в ноздри моего большого, напоминающего клюв носа, на что я ответил облачком пара выдохнутом изо рта, обвязанного шарфом. И в довершении всего морозный воздух просочился сквозь одежду, заставив меня нервно пожать плечами. Возможно, природная стихия хотела, таким образом, что-то донести, а может быть нет. Теперь я не могу говорить об этом без толики иронии. Но тогда мне было все равно – я хотел «уйти». Собравшись с духом, я сделал первый шаг.
    Чуть погодя, уже набрав ход, мне захотелось припомнить какой-нибудь интересный эпизод из своей непродолжительной юношеской жизни. Но, то ли холод сбил с меня спесь, то ли ноющее чувство в груди, предвещающее скорую кончину, ничего не вспоминалось. Я просто шел. По знакомому с детства микрорайону. Ни от кого не прячась и никого не ища. Шел. Дважды поворачивал на лево, единожды направо. Миновал три двора и спортивную площадку. На людей не смотрел. Да и не много их в такой мороз на улице было. Наконец перешел через одиноко лежащую дорогу (ее замело снегом и как мне тогда показалось она, очень ждала крутящиеся колеса машин). Еще совковый универсам из красного кирпича угрюмо разглядывал меня пока я шел от поребрика дороги до угла здания бывшего общежития. За которым и благополучно скрылся от грозного взора.
    Теперь об «инструментах». На их роль я выбрал скопище нарков, которые кантовались в притоне цыганской тетушки Зиты. Находилось это место как раз в здании бывшего общежития. Половина комнат третьего этажа принадлежала Зите. Я не буду пытаться визуализировать эту помойку. Описать ее. Просто предложу вашему воображению свести воедино мусорную свалку, квартиру вашего самого рассеянного друга (а таковой наверняка имеется) и кучки из шприцев, пакетиков и рвотной кашицы.
    Помните, я говорил о решении, вынашиваемом на протяжении длительного времени? Так вот, в моем случае это было не только обдумывание внутреннего желания, но и конкретные действия. Короче говоря, я отоваривался у тети Зиты уже два месяца. За полтора из которых успел здорово ей задолжать. Я не ширялся. Хотите верьте, хотите нет, но я просто смывал зелье в унитаз. Покупал кстати самое лучшее, соответственно самое дорогое дерьмо, которое было в наличии у цыганки.
    Возможно поэтому, а может из-за морозов, хозяйка притона не была рада моему появлению:
    - Шьто тэбэ нада?
    - Погреться зашел, - соврал я.
    Зита картинно скривила бровь:
    - И так фсе здэсь! Тэбэ еще не хватальо
    - Ну, тетя Зита, я за две прошлые принес, - опять соврал я, в карманах был голяк. Хотелось сыграть на ее жадности и оказаться таки внутри.
    Сморщенное во всех местах, где это только возможно лицо моей собеседницы приблизилось ко мне, принюхалось. Я отстранился, потому что от нее самой пахло отнюдь не Парижем. Цвет ее кожи был грязно-золотистым, как плов, продаваемый на рыночных развалах. Ехидно улыбнувшись, цыганка пропустила меня. Я вошел.
    Вот собственно и все. Больше о том дне и о том решении рассказывать не чего. Кроме разве, что деталей. А они таковы: наркозависимый человек (ублюдок, проще говоря) без очередной дозы теряет над собой контроль, а когда много нарков лишаются своих доз они не просто выходят из себя, они свирепеют. Я прямо на глазах группы нарков уничтожил Н-ое количество зелья, путем смытия в унитаз… Потом был свет, и была тьма. Запах чеснока и солярки.
    В себя я пришел только в больнице. Внутреннее желание не реализовалось, но исчезло. Я обнаружил себя лежащим в грязной плохо пахнущей койке. Веки были тяжелые претяжелые. Жутко тянуло в сон, и я непременно уснул бы, если не боль. Которая рвала меня на куски. Хотелось кричать. Хотелось скакать от боли. Многое хотелось.
    Вновь факты: люди в белых халатах «спасли» меня, после того как я изрядно побитый пробыл на морозе сутки. И это только предположение, так как работники скорой – водитель и фельдшер сначала приняли меня за мертвеца. Может быть, я лежал, обливаясь кровью в двадцатиградусный мороз и двое суток, кто знает. Ведь если мне «посчастливилось» выжить, пробыв одни сутки, могло «повезти» и крупнее. Факт: врачи ампутировали мне обе кисти рук. Факт: из-за отмороженных покровов тела и поврежденных внутренних органов меня часами валяли в ванне с облупившейся эмалью. Факт: частичная парализация, горизонтальной линией прошла по моему телу, навсегда разделив живое и мертвое во мне. Мертвым оказались ноги и все остальное мужское расположенное ниже пояса. И еще один главный мерзкий факт: я остался жив.
    Написанное выше, наверное, не тянет на хорошую литературную работу, но она и не должна таковой быть. Что может быть книжного в предсмертной записке? Поэтому простите, что я вот так просто перескочил в повествовании семь лет жизни. А ведь они прошли. Без дураков и без обмана честно, как в аду. Вот так прошли. За эти семь лет я многое пережил, узнал и полюбил. В частности живопись. Работы я пишу, зажав кисть зубами. Приходится тяжело, но результат того стоит. Мои заговоренные полотна хорошо раскупаются. Телевизионщики сняли обо мне сюжет и показали в программе новостей. С тех пор от заказов богатых придурков, мечтающих чтобы интерьер их загородного дома украсила картина «уродца, которого по телеку показывали», отбоя нет.
    Жизнь такая сложная и одновременно простая штука, что говорить о ней объективно, на мой взгляд, невозможно. Все равно реальные цвета будут отличаться от накладываемой мазками краски, а рассказать о причинах и явлениях своей жизни незнакомому человеку также сложно, как и прожить ее. Поэтому я не говорил о своих мотивах тогда и не хочу говорить о них сейчас.
    Возможно, вы гадаете, как я на этот раз попытаюсь это сделать - уродливый обрубок человека. Не стоит считать калек немощными, это не так.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: