Творчество поклонников

Умереть воином

Добавлен
2005-06-27
Обращений
6503

© Игорь Поляков "Умереть воином"

    Чувствуя на своей спине взгляд полковника, слыша его пренебрежительное и ритмичное постукивание палкой, я побежал к полосе. Ну, что же, полоса, так полоса, легко преодолею. Не останавливаясь и даже не пытаясь балансировать руками, пробежал по бревну. Прополз под натянутой сеткой, не задев её задницей. Легко, как кенгуру, перепрыгнул через ров с водой. Разбежавшись, прыгнул на шведскую стенку и перемахнул через неё, даже не поняв, что это то самое, непреодолимое для меня, препятствие.
    Слегка запыхавшись, подбежал к полковнику и, перейдя на строевой шаг, остановился в метре от него.
    -Товарищ полковник. Ваше приказание выполнено. Разрешите встать в строй.
    -Молодец, солдат. Как фамилия?
    -Жердяев, товарищ полковник.
    -Молодец, Жердяев. Вот таких бы бойцов нам побольше, - лицо полковника (жирное, пористое с короткими сальными волосами и носом картошкой) светилось от удовольствия. – Встать в строй.
    -Есть.
    По всем правилам строевого искусства встал в строй, ощущая себя незаменимым бойцом Российской армии, который в одиночку способен защитить страну.
    -Сержант Хаматгалеев.
    -Я. – сержант на своих кривых ногах вышел из строя.
    -Объявляю благодарность за хорошую подготовку молодых бойцов.
    -Служу России.
    После того, как все начальство разъехалось, сержант подошел ко мне.
    -Что это было? – спросил он.
    -Не знаю, – честно ответил я.
    -Значит, ты меня не боишься, - сделал глубокомысленный вывод сержант, - в состоянии аффекта из-за страха перед полковником ты легко смог преодолеть все препятствия, а меня ты не боишься.
    Было заметно, что это умозаключение его очень расстроило.
    После отбоя я сопоставил школьные события и то, что произошло сегодня. Между ними было что-то общее. Происходили изменения во мне, благодаря которым я избавлялся от своих комплексов, от страха, погружающего мой разум в состояние панической прострации. Я мог делать все – на то, что был способен делать в реальности, и на что был не способен. А главное, это ощущение куража и кайфа мне нравилось. Я чувствовал себя человеком, которого уважают и с которым считаются. Уже засыпая, я понял, что мне бы хотелось, чтобы это состояние всегда было со мной.
    После принятия присяги, нас отправили в боевые части. Я ехал в открытом грузовике, подставляя лицо ветру, и ни о чем не думал, живя этими мгновениями полета.
   
    ***
   
    Я, конечно, знал, что служба в армии не сахар, что существует дедовщина и другие унизительные заморочки, но, чтобы было так грустно, не ожидал. Молодой солдат, коим я стал, должен всем и все. Защита Родины для него начинается с казарменных полов и заканчивается в туалете на очке. И все делается в соответствии с уставом: я застегнут на все пуговицы и крючки, туго затянут ремнем, мой подворотничок кристально белоснежен, а сапоги всегда блестят. Я вытягиваюсь по стойке смирно и отдаю честь всем, кто по званию выше ефрейтора. Я бегом выполняю приказы всех, начиная от рядовых-старослужащих и заканчивая любым офицером части. Через день я хожу в наряд, всегда в первых рядах на всех подсобных работах. Я хорошо смазанная боевая машина по выполнению всех армейских работ, на моих хрупких плечах держится вся мощь армии. Только благодаря мне и нескольким пришедшим вместе со мной молодым солдатам, наша часть может функционировать в условиях почти абсолютной чистоты.
    Здесь у меня появилось желание написать письмо маме, но не было времени. В свободные минуты я подшивал воротнички дедам, гладил их форму и делал то, что они могли бы сделать сами, но «дедушка устал от службы, ему надо отдохнуть, а ты молодой крепкий воин должен помочь ему». Я пытался мысленно после отбоя написать письмо, но после слов «здравствуй, мама», засыпал.
    В наряде, когда после отбоя я натирал пол в казарме, снова занял мозги писанием письма. Я рассказывал ей о том, что мне её не хватает, что во многом я сам виноват в том, что она мало внимания уделяла мне. Вместо того, чтобы погружаться в свои грезы, нужно было прийти к маме, прижаться и поделиться с ней своими проблемами. Я сам отталкивал её своей нелюдимостью, отрешенностью от мира людей. Помню, как она приходила поцеловать меня перед сном и, как я отодвигал лицо от её губ, показывая, что мне не нужны телячьи нежности, или обижаясь непонятно на что. Я рассказывал о том, как в детстве мне хотелось быстро стать взрослым, умным и красивым, чтобы мама мной гордилась, чтобы она не кривила презрительно губы и не суживала недовольно глаза, когда я поступал не так, как она хотела.
    Но только я погрузился в свое письмо, как меня оторвали от него.
    -Эй, воин, иди сюда, - позвали меня деды. – Говорят, ты перетрахал всех баб на гражданке.
    -Ну, не так чтобы всех, - попытался уклониться я.
    -Да, ладно, не прибедняйся. Расскажи нам, а то, видишь, мы уснуть не можем.
    Я подумал, что сидеть и выдумывать лучше, чем втираться в пол, поэтому, задумчиво глядя в темноту казармы, приступил к рассказу. Вначале дело пошло со скрипом, - Вика была какая-то вялая. Потом я, погрузившись в свои фантазии, разошелся. Оставил эту холодную рыбу (лежит, как бревно, и не шевелится) и снял такую крошку. Одно только описание её заставило дедов привстать. Ноги от ушей, ягодицы двигаются в короткой юбочке так, что вся улица трепещет. Из узенькой легкой майки грудь вываливается, и набухшие соски торчат сквозь тонкую ткань. В глазах – похоть, смотрит так, как-будто год мужика не видела. Естественно, я сделал так, что она сама ко мне подошла, просто посмотрел на неё и она моя.
    -Это как? – тупо попытался уточнить Шарыкин, широкоплечий старослужащий с резко выраженными дебильными чертами лица.
    -Заткнись, Шар. Давай, боец, продолжай, - уже давно сидящий на кровати сержант Никитин, нетерпеливо махнул рукой.
    Я подробно и красочно описал дальнейшую оргию с применением всех тех поз, которые видел в журналах и по телевизору, нисколько не стесняясь в выборе выражений, так как видел, что чем грубее слово, тем понятнее дедам. Дежурный по наряду, младший сержант, попытался вернуть меня к мытью полов, но Никитин бросил в него тапок и он отошел. Погрузившись в свой вымысел, я даже на мгновение забыл, где нахожусь, и сказал Никитину «ты представляешь, сержант, раз за разом кончает, а в глазах все та же похоть, просто натуральный голод». Хорошо, что он этого не заметил.
    Удовлетворенные деды уснули. Пока я вещал, пол за меня домыли, но дежурный решил, что отдыхать мне не положено и поставил меня на тумбочку. Это такое бессмысленное стояние на небольшом возвышении, при котором мозги свободны и, если их ничем не занять, то можно уснуть или отупеть. Я занял их писанием письма. Рассказал маме о своем одиночестве в жизни, о том, как всегда хотел быть в любом коллективе своим, но этого у меня никогда не получалось. Поведал о своих детских страхах, которые отравляли мне жизнь и которые никуда не делись. По-прежнему они были со мной, ну, разве что, сгладились слегка.
    Я мысленно общался с мамой так, как никогда в жизни не говорил, и никогда не смогу. Даже в реальном письме, вряд ли, так напишу.
    Через месяц службы с пополнением пришел познакомиться особист. Майор с пытливым взором начал издалека.
    -А знаете ли вы, рядовой Жердяев, о том значении, что несет в мировом раскладе сил, Российская армия? – посмотрев на мое тупое выражение лица, понял, что ответа не будет, продолжил. – Вы, будучи призваны Родиной для защиты её рубежей от любого возможного противника, обязаны знать, что являетесь одним из винтиков в сложном механизме мирового равновесия. Сейчас, когда наша страна находится в сложных экономических условиях, каждый норовит покуситься на её землю.
    Развалясь в кресле он рассуждал о патриотизме и любви к Родине, затем перешел к местным проблемам и закончил прозаически:
    -Ты, солдат, как патриот, обязан смотреть и слушать о том, что делают и говорят окружающие, быть наблюдательным и все запоминать, - он указующе навел на меня палец, - ведь пострадает страна, если ты не доложишь своевременно о тех или иных событиях, происходящих в части.
    -Кстати, - он сделал многозначительную паузу, - как к тебе относятся старослужащие. Говори честно, обижают, заставляют работать, унижают, - его голос стал по-матерински заботлив, проникал в сознание, заставляя открыться доброму офицеру.
    -Нет, - я впервые за все время общения разлепил губы, - все по уставу.
    Он недоверчиво покивал головой, снова откинулся на спинку кресла и сказал:
    -Я буду ждать от тебя информацию. Можешь идти.
    Когда я вышел от особиста, меня подозвал дневальный:
    -Иди в сушилку, тебя там ждут.
    В помещение, предназначенное зимой для сушки одежды, редко заходили офицеры не только, потому, что оно находилось в дальнем конце казармы, но и чтобы лишний раз не нарываться на наглость старослужащих.
    -Ну что, расскажи нам, что ты пел особисту, стукачок трахнутый, - отслуживший один год рядовой Гвоздиков, нагло на меня смотрел. Он хотел показать, что он свой среди лениво-расслабленных дедов, считающих дни до дембеля.
    -Ничего я ему не сказал.
    -Что, совсем ничего, - он ухмыльнулся, - не вспоминал мамочку, не плакался ему в жилетку о своей тяжелой службе, не показывал синяки на теле, не просил защитить от неуставных взаимоотношений?
    Сидящий на подоконнике сержант Никитин, слушал через наушники музыку из аудиоплеера и отбивал сапогом ритм о выложенный плиткой пол.
    -Ну, что молчишь? – наглая морда Гвоздикова приблизилась ко мне. – Или тебе нужно улучшить память.
    У тебя изо рта воняет, козел, - я легко толкнул его ладонь в лицо. Задумчиво посмотрел, как он сел на задницу с удивленным от неожиданности лицом, как напряглись деды, как бросился на меня вставший с пола Гвоздиков. На мгновение время остановилось, а затем помчалось, как курьерский поезд.
    Одним движением сняв ремень, я нанес ему удар единственным оружием – пряжкой ремня. Раздался приятный для моего слуха хруст ломаемых костей лица.
    -Хорошо, - я, ощущая свое тело быстрым и сильным, размял плечевой пояс, помахав ремнем, как нунчаками.
    Поехали, что ли, - улыбнулся я трем воинам, удивленно смотрящим на меня, и, не дожидаясь ответа, напал первым.
    Первое правило воина – не жди, когда враг придет и нападет, будь первым в любом начинании.
    Ударив снизу по животу, выключил из боя стоящего ближе всего слева солдата. Табуретом, на котором тот сидел, нанес удар по голове следующего.
    Второе правило – любой предмет может быть оружием, в атаке используй все, что попадется под руку.
    Этой же табуреткой закрылся от удара со стороны Никитина и подсек его ногой. Завершая бой, размазал плеер по лицу сержанта. Надел ремень, поправил пилотку и вышел из сушилки.
    Третье правило – покидай поле боя достойно при любом исходе, эмоции недостойны истинного воина.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: