Творчество поклонников

Сумерки сознания

Добавлен
2005-07-11
Обращений
7151

© Игорь Поляков "Сумерки сознания"

    Ситуация не укладывалась в голове, невозможность происходящего пугала. И, главное, где Илья. И где-то в самом дальнем участке головы мелькнула мысль о том, что как было бы хорошо, если Жихарка уведет его навсегда из моей жизни, и даже если это невозможно, как было бы прекрасно жить без регулярной «прочистки дырок», и если бы это случилось, то Жихарка был бы моим Богом.
    Тупо глядя на поверхность, застилающую дверной проем, я, наконец-то, поняла, что она шевелится. Это можно было сравнить с поверхностью стоячей воды – не волны, не рябь, а легкое, еле заметное, изменение вертикальной поверхности воды в полном покое. Еле заметное вертикальное течение воды.
    -Мама, не бойся, это совсем не страшно, - Лиза подошла к дверному проему и (сердце от ужаса у меня ухнуло куда-то далеко вниз) наклонилась с головой внутрь. Мои руки сделали все раньше, чем дошло до головы, – я схватила дочь за талию и выдернула из двери.
    -Лиза, ты что делаешь, мы не знаем, что это такое, а ты суешь туда голову, - страх за дочь вернул мое сознание к реальности.
    -Сейчас там Жихарки нет, - разочарованно сказала Лиза, - наверное, он где-то с тем, кто делает больно. Потом посмотрела на меня и сказала:
    -Мама, не бойся, загляни туда, я ведь уже много раз смотрела, и ничего со мной не случилось.
    Может быть, первые лучи солнца придали мне смелости, может – желание убедиться в отсутствии мужа в чулане, может – любопытство, но я вздохнула и шагнула к дверному проему.
    -Точно ничего опасного там нет? – переспросила я, повернувшись к дочери.
    -Мама! – всплеснула руками Лиза, дескать, сколько можно объяснять такие простые вещи.
    Я, все еще сомневаясь, стояла у легко мерцающей поверхности и чувствовала себя полной дурой. Конечно же, этого не может быть, но … .
    Я глубоко вдохнула воздух, словно ныряя в воду, и слегка наклонилась вперед, не забыв выставить руки и закрыв глаза.
   
    Легкие мышечные сокращения пробегали по розовым стенкам, уходящего в темноту тоннеля.
    В нескольких местах, там, где были крупные повреждения (старые и свежие разрывы с сочащейся из некоторых кровью) эти сокращения замедлялись. Как бы натыкаясь на препятствие, признавая его наличие и обтекая его.
    Из части разрывов с темно-коричневым содержимым, окруженных рыхлой темно-розовой набухшей тканью с искореженными краями, выделялся желтовато-зеленоватый гной. Неприятный на вид, но органично присутствующий здесь.
    Местами, там, где повреждение натыкалось на складку, в полость свисали мелкие лохмотья.
    Слизь, серовато-беловатая слизь покрывала движущиеся стенки, скапливаясь в складках и маленьких пазухах.
    И как что-то чуждое, не имеющее право быть здесь, мерзкое нечто, - небольшое количество белесоватой густой жидкости, - пытающееся смешаться со слизью и гноем, приспособиться к окружающему миру.
    И боль. Эти сокращения вызывали боль, заставляя судорожно сокращаться.
    И тепло. Тепло живого организма, борющегося за жизнь.
    Где-то рядом приоткрылся выход, давно уже ставший входом, и боль немного стихла под действием легкой прохлады.
    И снова возникла, но уже там – у выхода, ставшего входом.
    Ставшая привычной боль изможденных тканей.
   
    Я бессмысленно смотрела в потолок.
    -Мама, что с тобой? - маленькая девочка сидела рядом на полу и смотрела с испугом на меня. – Ты вся задрожала, и я вытянула тебя за халат.
    Я сфокусировала взгляд и спросила:
    -Где я?
    -Как где? Дома.
    -Дома, - задумчиво пробормотала я и снова спросила, - а кто я?
    -Ты моя мама, - уверенно ответила Лиза (как я могла забыть, что это моя дочь, конечно же, её зовут Лиза).
    -Анальная фрустрация, - пробормотала я, высказав возникшую мысль.
    -Я не поняла, что ты сказала, мама, - я увидела, как моя дочь удивленно хлопает глазами.
    -Твоя мама – большая раздолбанная рваная жопа, - сказала я, прислушиваясь к своему голосу. – Вот что это значит.
    Я встала на ноги и подошла к дверному проему. Поверхность так увлекательно шевелилась, что, забыв об окружающем мире, я смотрела на неё. Зная, что хочу снова туда. Словно я знала, что это то место, где мне хорошо, словно была уверена, что найду себя там. Даже не смотря на то, что я только что там видела, потому что была уверена – я была не готова увидеть то, что там есть.
    Где-то на краю сознания возник крик от ужаса предстоящего, но я уже не хотела его слышать, делая шаг вперед.
   
    4.
   
    Все изменилось. Стены, сложенные из крупного черного камня, нависают тяжелым сводом сверху, надвигаются со всех сторон и уходят вдаль. Похоже на подземелье – сырое помещение, в котором водятся крысы. Или что похуже.
    Она стояла на месте, оглядывая полумрак коридора и не решаясь сделать первый шаг. Казалось, что освещения не было, но она могла видеть: кое-где потеки на стенах, словно что-то темное стекало вниз, просачиваясь сквозь камень сводов; иногда белесоватый мох, похожий на живую ткань, прорастающую камень в стремлении выжить; справа у стены следы – то ли крысиный помет, то ли останки какой-то живности. Воздух влажный, но не затхлый, - казалось, свежесть поступает сюда невозможными путями.
    Она шагнула вперед и оглянулась, быстро, словно хотела поймать ускользающую реальность оставленного за дверью жилища, но за спиной только теряющаяся в темноте подземелья пустота. Коридор был сзади и спереди, и пошла она туда, где было какое-то подобие света. Пройдя десять шагов (она считала их вслух, пытаясь звуками смягчить свой страх), она поняла, что не слышит своих шагов, да и не чувствует босыми ногами (странно, на ногах должны быть домашние тапочки) холод и влагу камней. Наоборот, её стопы погружались в мягкую теплую влажность визуально похожей на камень дороги. Поверхность под ногами выглядела живой, - она, остановившись, присела и надавила на пол ладонью, пытаясь кожей почувствовать жизнь. И только сделав это, поняла, как она не права: рука по локоть погрузилась в податливую мягкость, в засасывающую бездну мягких прикосновений и ужаса неизвестности.
    Она, резко выдернув руку из этих объятий, отскочила к стене. И только тут почувствовала боль, - часть кожи с руки осталась там, да что там часть, вся кожа до локтя, словно сдернутая перчатка, осталась в мягком камне. И, глядя на окровавленную кисть, она закричала от боли, ужаса и страха, закричала так, как никогда не кричала. И оставляя за собой капли крови, как путеводную нить, бросилась бежать.
    К свету, такому далекому и нереальному.
    К жизни, в которую не верила.
    Её хаотичный безумный бег был недолог: налетев на препятствие, она отлетела и упала на спину, ожидая, что будет погружаться во влажную бездну, где прекратится её убогое существование. Но ничего не произошло. Она открыла глаза, чувствуя спиной твердую поверхность камня, холодящего её обнаженную кожу.
    Это был тупик. Глухая стена, - все те же темные камни, сложенные узором кирпичной кладки. Но было и отличие, которое сразу бросилось в глаза. Стена была какая-то свежая, она совсем не выглядела старой и подверженной гниению времени.
    Она казалась живой.
    И эта стена была живой: глаза, смотрящие сквозь, губы, растянутые в презрительной усмешке, пухлые щеки с ямочками, придающие лицу угрожающую наивность. Это был монстр из её ночного детства, чудовище из одиночества юности, тварь, присутствующая на супружеском ложе и «прочищающая дырки» в её голове, пока муж занят с другой стороны. Мерзкий образ, дождавшийся своего часа, и появившийся тогда, когда она его совсем не ждала.
    И голос, тот единственный звук, который она услышала за все то время, что она была здесь, соответствовал форме. Скрипучий и мощный, словно металл о металл, голос задал вопрос:
    -Что есть сон, в котором зло побеждает добро?
    В движениях выпуклого из стены лица была жизнь, но она казалась смертью: тем желанным забвением, когда уже невозможно противостоять безумию окружающего мира. Она смотрела в глаза вопрошающему и молчала. Видела в них свою участь и молчала. Но недолго, потому что ответ был очевиден:
    -Это плохой сон, - и снова через молчание, - этот сон есть кошмар.
    Глаза одобрительно мигнули, скрыв на мгновение завораживающе черные зрачки, и, открывшийся рот задал следующий вопрос:
    -Что есть сон, в котором добро побеждает зло?
    Она пожала плечами, втягиваясь в игру в вопросы и ответы, и ответила:
    -Ну, это добрый, хороший сон.
    Глаза отрицательно качнулись в стороны бездонной чернотой:
    -Неправильно. Добро – это изнанка зла. Это худший из кошмаров, так как он дает пустую надежду. Разворачиваешь красивую обертку, уверенная, что там вкусная конфета, а там – смердящее застарелое говно.
    Губы слепились бантиком, что, несомненно, свидетельствовало об удовольствии, которое получала тварь от общения. Причмокнул невесомым поцелуем и снова задал вопрос, сочась самодовольством:
    -Что есть сон, в котором нет ни добра, ни зла, где нет никакой борьбы, где с благостной тишиной соседствует бездонное небо, где прикосновение невозможно, а вид неприятен, где солнце зависло за горизонтом, а мир тверд во все стороны? Что есть бесконечный сон в этом сне?
    Она молчала, пытаясь осмыслить вопрос, представить себе этот мир, а монстр, растянув губы в самодовольной улыбке, мерзко засмеялся, содрогаясь стенами. Он не стал дожидаться ответ, и, резко прекратив свой смех, сказал:
    -Это наихудший из кошмаров, потому что это - ИНФЕРНАЛЬНЫЙ СОН.
    Последние два слова он произнес с придыханием, смакуя их, перекатывая по языку, наслаждаясь этими звуками.
    -И знаешь, в чем прелесть этого сна? – он даже прищурил глаза, пытаясь увидеть, сможет ли она ответить. И, увидев, что нет, что её белое в полумраке лицо с безжизненно пустыми глазами замерло на выдохе, а губы не в состоянии разлепиться из-за мышечной судороги, сам ответил на свой вопрос:
    -В пугающей реальности. Ты будешь говорить себе, что это кошмарный сон, что этого не может быть и надо проснуться, ты будешь щипать и кусать себя, ты будешь молить своего Бога об освобождении, но – все тщетно. Этот сон уже твой и пути назад нет. А впереди только он – твой инфернальный сон.
    Лицо из стены, став еще более выпуклым, словно пыталось приблизиться к ней, изменилось. Может, глаза стали добрее, и улыбка – мягче, но она не заметила этого: сознание балансировало на краю, даже доброе слово могло сейчас столкнуть её в пропасть.
    -Возможно, твой сон уже давно с тобой, и я всего лишь твой придорожный камень, что указывает путь. Хотя, выбора у тебя нет и дорога у тебя сейчас одна – прямо.
    Рот монстра открылся, широко, насколько позволяли губы. В зияющей пустоте лопатовидный язык лежал подобием тропы, словно приглашая, - пройди по мне, начни здесь и заверши путь на конце тропы, узнай, что будет дальше, испытай себя.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: