Творчество поклонников

Мигрень

Добавлен
2005-09-09
Обращений
4726

© Игорь Поляков "Мигрень"

   Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания,
    при которой болит полголовы. От нее нет средств,
    нет никакого спасения …
    М. Булгаков
   
    -Леха, бегом сюда! – крик Татьяны эхом разнесся по помещениям операционного блока отделения неотложной хирургии областной больницы. – Быстрее, сколько можно тебя ждать?
    Я, с сожалением положив мокрый инструмент обратно в мойку (осталось домыть только два прямых зажима и один хирургический пинцет), побежал в сторону операционной, на ходу натягивая на лицо марлевую маску. Это первое, чему я был обучен на своей должности санитара оперблока – неукоснительно соблюдать правила асептики и антисептики. На голове одноразовая целлюлозная шапочка, рот и нос закрывает маска, на ногах – одноразовые бахилы. Уже на второй ночной смене я назубок знал алгоритмы обработки хирургического инструмента, дезинфицирующие жидкости и процент их разведения до используемых растворов, время выдержки инструмента в сухожаровом шкафу и другие премудрости. Я знал свое место в операционной и свою роль в спасении чей-то жизни, - я был последней шестеренкой в сложном механизме оперблока, но шестеренкой совершенно незаменимой, без которой если механизм и не остановится, то двигаться будет с ужасным скрипом и очень медленно.
    Вообще-то, я студент первого курса медицинской академии, и пришел работать в оперблок, преследуя две цели – изнутри посмотреть на то, чему я хотел посвятить жизнь, приобщиться к таинству хирургии, и заработать деньги, коих хронически не хватало. Оклад у санитара маленький, и единственная возможность заработать, - брать больше ночных дежурств. Я брал столько, сколько было можно – двенадцать дежурств в месяц. Сейчас было как раз двенадцатое по счету, я уже знал все о своей работе и очень много о хирургии изнутри.
    -Где ты ходишь? – буркнула операционная медсестра Татьяна, женщина в возрасте и, в принципе, добрая по натуре. Именно она терпеливо объясняла мне тонкости работы в операционной, и ей я был больше всего благодарен за то, что она относилась ко мне с материнским терпением и заботой.
    -Давай, Леха, считай салфетки, - спокойно сказал Федор Иванович, повернув голову от операционной раны.
    Я кивнул. Архиважное, ответственейшее мероприятие. Если не сойдется количество салфеток, бывших у медсестры до операции и использованных в течение операции, то операция не закончится. Все будут искать потерянную салфетку – хирург в животе больного, медсестра на своем столике и вокруг операционной раны, я - во всех остальных местах: под операционным столом, во всех мусорных ведрах и мешках, во всех помещениях оперблока от моечной до туалета.
    Вооружившись корнцангом, я стал вытаскивать на предусмотрительно расстеленную на бетонный пол простыню грязные марлевые салфетки. Пропитанные каловыми массами и кровью салфетки (пьяный придурок получил нож в живот и пролежал дома почти сутки, - его оперировали почти в агональном состоянии с каловым перитонитом) ложились на простыню так, чтобы их было видно и чтобы их можно было безошибочно посчитать.
    -Один, два, три, четыре, пять, - я терпеливо выкладывал вонючие тряпочки на простыню и механически считал. Запах пробивал сквозь марлю, и где-то на десятой салфетке я почувствовал тошнотворное предчувствие. Сглотнув кисловатую слюну, продолжил считать и, слава Богу, все сошлось. Выскочив из операционной, добежал до моечной и, стащив перчатки с рук, умылся холодной водой. Стало легче.
    Хотя, не совсем. В затылке появилась легкая боль, как предвестник мигрени. Я уже знал, что это такое. И не только теоретически из учебников, но и от отца, который страдал головными болями все то время, что я его помнил. Раньше у меня ничего подобного не было, но как стал работать по ночам, так и появилась сильная головная боль, с которой практически невозможно было справиться. Она приходила не всегда, - иногда дежурство было без боли, но, как правило, это были спокойные смены, без экстренных операций. Иногда боль быстро уходила, иногда она была ноющая, и её можно было легко вытерпеть, иногда нестерпимо зудящая, словно гвоздь в голове.
    Сейчас было бы прекрасно лечь и полежать, но после перитонита должна быть ампутация. Я вздохнул и пошел делать свое дело – готовить вторую операционную для следующей операции: ампутация гангренозной конечности у больной, которая лечила гнойную рану детской мочой.
    -Иду, - крикнул я в ответ на зов Татьяны, и, прихватив по пути лейкопластырь, пошел к ней. Когда знаешь, что надо сделать, все получается быстро.
    -Молодец, - похвалила меня Татьяна, увидев, что я принес, - давай, заклеивай.
    Она обработала спиртом зашитую рану на животе и положила сверху марлевую салфетку. Я наклеил три ленты лейкопластыря поперек и одну вдоль. Операция закончилась, больного увезли в реанимацию, и все разошлись, - ненадолго, покурить и выпить кофе. Во вторую операционную уже привезли очередной субстрат.
    Бесконечный круговорот человеческого страдания и надежды на хирурга, который сотворит чудо, спасет от неминуемой смерти и избавит от болезни. Изнутри хирургия была не совсем такой, что я себе представлял. Вуаль на лице хирургии была из окровавленных простыней, прелесть чудесного выздоровления – из ежедневного изматывающего труда и человеческой боли, аура таинственности – из запаха каловых масс и вида гнойных ран.
    Боль от затылка постепенно распространялась к вискам. Я механически сгребал грязное белье и протирал хлорамином операционный стол, собирал мусор и складывал его в специальный мешок, смывал кровь с пола, сдвигая оборудование, – мигрень медленно запускала щупальца в мою голову. И я не знал, что делать. На фоне боли обострилось восприятие запахов и звуков – снова подкатила тошнота, когда вдохнул воздух рядом с мешком с мусором, и крик Татьяны из соседней операционной был, как удар колокола в непосредственной близости.
    Я поспешил к ней, зная, что меня ждет: держать ногу, пока хирург будет её обрабатывать йодонатом. Когда я делал это в первый раз, то у меня возникло странное ощущение, что еще не отрезанная нога уже мертва. Человек жив, кровь течет по сосудам, в том числе, и по сосудам этой ноги, но - странная тяжесть неживой ноги и холод смерти.
    Сейчас был второй раз, и ощущения были те же – конечность была явно лишней, инородный для этого тела вырост. Я держал ногу обеими руками на весу, а хирург обрабатывал антисептиком операционное поле. Пока я напрягал свои силы в попытке удержать ногу, головная боль немного отступила, - я даже улыбнулся рассказанному Федором Ивановичем анекдоту. Анекдот был старый и пошлый, но для ночи он был совсем ничего.
    -Что, Леха, кислый? – спросил аспирант Коля, который помогал Федору Ивановичу на операции.
    -Голова болит, - ответил я.
    -Что, сильно? – спросил хирург, и, увидев мой утвердительный кивок, продолжил:
    -Тебе надо покурить. Вот у меня, когда голова начинает болеть, я выкурю сигаретку, и все проходит.
    -Я не курю.
    -Дак и я не курю, ибо вредно, - глубокомысленно сказал Федор Иванович, - но, когда не знаешь, как от боли избавиться, на все пойдешь. Все, опускай ногу.
    И повернувшись к анестезиологу, сказал:
    -Витя, дай парню сигарету.
    Я положил ногу пациентки на операционный стол и пошел за Виктором Степановичем. Меланхоличный доктор, глянув на монитор с показателями жизнедеятельности больной, вяло вышел из операционной и пошел в свой кабинет.
    -Курить умеешь? – спросил он меня, протягивая сигарету с фильтром.
    -Нет, - мотнул я головой, и боль волнами прокатилась от одной стенки черепной коробки до другой.
    -Прикуриваешь, делаешь глубокий вдох, и затем выдох, - тем же размеренным тоном проинструктировал он меня, и поднес огонь зажигалки к сигарете.
    Я вдохнул и закашлялся.
    -Давай снова, - подбодрил меня анестезиолог.
    Вторая прошла лучше.
    -Вот, примерно так, - кивнул доктор и ушел в операционную.
    Я сидел в кабинете анестезиолога и курил. Может, я расслабился, может, от курения, но мне стало значительно лучше. Легкое головокружение в голове сменило тягостную боль. Я даже улыбнулся своему отражению в зеркале платяного шкафа, стоящего напротив меня. Курение для меня было одним из множества табу, заложенных матерью с детства, поэтому, глядя на себя, подносящего ко рту сигарету, я испытывал странную радость (вот и попробовал запретный плод) и некоторую долю вины (обещал ведь маме, что никогда и ни за что).
    -Леха, кончай курить, двигай сюда, - голос Татьяны вырвал меня из расслабленного созерцания и самокопания. Боль сразу вернулась, словно уходила не надолго, - обхватив голову обручем, она заставила меня сморщиться и зажмуриться, даже неяркий свет от настольной лампы резал глаза. Затушив сигарету в пепельнице, я пошел в операционную – принимать ампутированную ногу. Что у Федора Ивановича было не занимать, так это мастерства – прошло минут двадцать от первого разреза, а ампутация ноги на уровне верхней трети бедра была уже произведена. Я взял отрезанную конечность за лодыжку, словно это была ненужная в хозяйстве деревяшка, и засунул в специальный мешок, который утром будет отправлен в лабораторию. Это я тоже стал за собой замечать – равнодушие к человеческой плоти: в этих стенах больные люди становились «телами», удаленные органы и ткани – «препаратами для гистологического исследования», человеческая кровь – быстро засыхающей грязью, которая забивается во все щели, и отмыть которую можно, только прилагая определенные усилия.
    Прикрепив к мешку бирку с написанными на ней данными о больном и завязав бантиком тесемки, я отнес мешок с ногой к выходу из оперблока (после операции мне надо будет еще унести его вниз, в приемное отделение к служебному выходу из больницы). Боль становилась нестерпимой, она давила изнутри на глаза, заставляя отворачиваться от света, на уши, заставляя вздрагивать от любого шума. Тошнота накатывала волнами, оставляя кислый привкус во рту.
    Когда я вернулся в операционную, Федор Иванович, явно довольный тем, что операция, заканчивается, спросил:
    -Ну, как, Леха, помогло?
    Звук его голоса ударил по моим барабанным перепонкам, и я сморщился.
    -Да, вижу, не помогло, - вздохнул хирург, и отвернулся к обрабатываемой культе больного.
    Операция закончилась. Хирурги разошлись, больного отвезли в травматологическое отделение, Татьяна ушла спать (было уже четыре часа утра).
    Я посмотрел на оставленную операционную, вздохнул и принялся за дело. Никто, кроме меня, не сделает мою работу, как бы плохо мне не было. Голова болела так, что я не замечал, что делаю – спасал выработанный автоматизм. Я убирал и мыл механически, погруженный в свою боль. Уложившись в двадцать минут, я все сделал, осталось последнее – отнести мешок с ногой вниз. Откладывать на утро нельзя, так как из патогистологической лаборатории приезжали очень рано.

Оценка: 9.00 / 1       Ваша оценка: