Творчество поклонников

Мигрень

Добавлен
2005-09-09
Обращений
4729

© Игорь Поляков "Мигрень"

   
    Закинув мешок на плечо, я вышел из оперблока и зашел в лифт. Нажав на кнопку первого этажа, привалился к стенке и закрыл глаза. Возможно, за те секунды, что я расслабленно стоял в лифте, включился автопилот, но последующие минуты выпали из моего сознания. Как открылась дверь лифта, и что я делал дальше, я не знаю. И не последнюю роль в том, что я отключился, сыграла головная боль.
    Во всяком случае, снова я себя осознал уже на ночной улице – брел с мешком за спиной по тротуару в сторону своего дома. Даже ночная прохлада никак не повлияла на боль. Я не сразу понял, зачем я здесь. И почему я здесь. Остановился и тупо смотрел на асфальт тротуара.
    -Эй, ты, закурить есть?
    Рядом со мной стояли два парня (я не понял, откуда они взялись, да это было и не важно), и голос одного из них ударил меня молотом по голове.
    -Нет, я не курю, - шепотом пробормотал я.
    -Что ты сказал? – угрожающе приблизился ко мне парень. – Ты хочешь сказать, что не куришь?
    -Я сказал, что не курю, - чуть громче сказал я, отворачивая лицо от запаха перегара.
    -Ты что, хайло воротишь, - парень схватил меня за плечо и, притянув к себе ближе и унюхав табачный запах от меня, хохотнул, - оп-па, козел, ну, ты и попал, не куришь, говоришь?!
    Голова раскалывалась от его голоса, рвотные массы от запаха перегара подступали к горлу, поэтому я снова, сморщившись, отвернулся от него. И в следующую секунду уже лежал на асфальте – как это получилось (наверное, парень меня толкнул, но я этого так и не осознал), я не понял, но удар об асфальт отозвался взрывом в голове.
    Мощный взрыв боли в голове, сметающий все на своем пути, изменяющий восприятие окружающей действительности.
    -Слушай, Миха, какой-то он замороженный, может, больной? – я услышал голос второго парня.
    -Да, вижу я, что он какой-то странный. И одет в больничную одежду, может, сбежавший псих? – предположил первый.
    Я сначала сел, а потом медленно встал на ноги. Уже с трудом понимая, что я делаю, и, ориентируясь только на отзывающуюся яростью боль в голове, развязал завязанный на бантик узел на мешке и, ухватившись за лодыжку ампутированной ноги, вытащил то единственное оружие, что у меня было.
    И нанес первый удар. Хороший хлесткий удар. Бедро ампутированной ноги тяжело шмякнулось об голову того парня, который говорил со мной. Я снова занес оружие и снова ударил. Нет, у меня и мысли не было убивать его. У меня вообще не было никаких мыслей в тот момент. Я просто протаскивал ногу за спину, размахивался и бил по лежащему на асфальте парню, не глядя, куда попадаю. Скорее всего, только два первых удара пришлись по голове.
    Когда наносил очередной удар, промахнулся и, следуя за инерцией замаха, упал рядом с парнем. Тяжело дыша, сидел и тупо смотрел на деформированные пораженные грибком ногти стопы, окрашенную в коричневый цвет кожу ноги, на свою правую руку, судорожно сжимающую лодыжку моего оружия.
    И в следующую секунду я понял – боль исчезла. Я прислушался к себе – тихо. Огляделся: сижу на тротуаре рядом с лежащим парнем (второй куда-то исчез, и был ли он вообще). В ночной тишине под тускло светящими фонарями улица была нереально пустынна и безразмерна. И наплевать, даже если это другое измерение отсутствующего пространства. Главное, головная боль оставила меня. Недоверчиво улыбаясь, словно боль отступила временно и готовится напасть снова, я засунул ногу в мешок, завязал тесемки и с мешком на плече пошел обратно в больницу.
    В предбаннике служебного входа бросил мешок в отведенный для этого угол и вошел в холл приемного отделения. Охранник Семен, увидев меня, удивленно спросил:
    -А ты как мимо меня прошел?
    Я пожал плечами.
    -Наверное, когда я в туалет отходил? – спросил он снова.
    Я кивнул и сел на скамью рядом со стойкой охранника.
    -Семен, дай закурить, - сказал я.
    -Ты же не куришь? – еще больше удивился Семен.
    -Ага, - снова кивнул я, - не курю. Дай закурить.
    Семен сел рядом со мной и протянул мне сигарету.
    -У тебя руки дрожат, и бледный ты какой-то, хирургический костюм в каплях крови, - говорил он, глядя на меня изучающе, - что, хреново там наверху в операционной?
    -Боль, кровь и говно, - медленно сказал я, думая о том, что было и было ли. Пытаясь вспомнить, как я оказался на улице.
    -Что, больной на операции обосрался?
    -Какой больной?
    -Ну, оперировали которого? – в голосе и глазах Семена было столько нездорового любопытства, что он даже привстал с лавки.
    -Нет, - отмахнулся я от него, - это я вообще, о жизни. Дай прикурить.
    Он поднес огонь зажигалки к моей сигарете и сказал:
    -Да, согласен с тобой, жизнь – полное говно. Я вот мечтал в спецназе служить, а теперь сижу здесь.
    Я задумчиво затягивался сигаретным дымом, не слушая жалобную песню Семена и глядя на тлеющий конец сигареты. Прислушивался к себе, ожидая появления боли, и размышляя о том, каким образом я избавился от мигрени. Ожидая возвращения боли и думая о той жизни, что я выбрал.
    -Будешь докуривать? – спросил я Семена, протягивая ему окурок.
    -Давай, - он взял его и хотел продолжить плакаться о своей неудавшейся жизни, но я прервал его.
    -Пойду я, работы много.
    Вернувшись в операционную, услышал трель телефона в комнате, где спала Татьяна. Этот звонок значил, как правило, только одно – нам предстояла работа. И оказался прав. Появившаяся Татьяна прошла мимо меня, недовольно ругаясь:
    -Уроды долбаные, алкоголики хреновы, нажрутся и ищут ночью приключения на свою жопу, а мы их спасай, оперируй, лечи, выхаживай. А потом и спасибо от них не дождешься, словно так и должно быть.
    -Да, козлы и сволочи, - поддакнул я ей.
    -Пошли готовиться к трепанации, - вздохнула Татьяна и пошла в сторону второй операционной.
    Жизнь возвращалась в более-менее привычное русло – в голове была легкость и, похоже, боль не собиралась возвращаться, привезли очередного пациента с черепно-мозговой травмой. Обычное ночное дежурство. Я улыбнулся и пошел за продолжающей бурчать Татьяной.
    Когда на каталке из приемного отделения подняли парня, которого я бил ампутированной ногой по голове, я не удивился. Куда, как не к нам, его везти – подобрали его на соседней улице, в двух шагах от приемного отделения.
    Владлен Абрамович, нейрохирург, подошел к лежащему на операционном столе и находящемуся в бессознательном состоянии субстрату и, ткнув пальцем в правую теменную область, сказал мне:
    -Брей здесь.
    Обреченно вздохнул и ушел в кабинет к анестезиологу.
    Татьяна, быстро приготовив свой стол, тоже вышла из операционной. Оставшись один на один с парнем, я неторопливо начал работать. Сначала выстриг над местом будущей трепанации его густые волосы. Потом помазком взбил обычное мыло и намылил обрабатываемую поверхность.
    -Ты сам виноват, не надо было трогать меня, - сказал я ему, словно оправдываясь, - голова у меня болела, сильно болела.
    Я осторожно брил его и говорил, то ли с ним, то ли сам с собой:
    -Боль была такая, что я не понимал, что делаю. Иногда даже казалось, что это не я вовсе. И знаешь, после того, как я тебя избил, головная боль прошла. Бац, и нет её. Исчезла. Испарилась. И так хорошо сразу стало, так замечательно. Даже и не знаю, что помогло, выкуренная сигарета или то, что я выплеснул на тебя злость на свою боль.
    Посмотрев на плоды своего труда – наполовину голый череп парня – продолжил:
    -Ну, знаешь, как в рекламе, - «как только боль даст о себе знать, нанеси ответный удар», - я взмахнул рукой с одноразовым станком, имитируя ответный удар.
    -Ну, что тут у тебя, - спросил нейрохирург, подошедший сзади, - побрил парня?
    -Да, - кивнул я, отходя от операционного стола.
    Владлен Абрамович позвал анестезиолога и Татьяну, - маховик последней в это ночное дежурство экстренной операции закрутился.
    Ранним утром я вышел из больницы и медленно пошел в сторону морфологического корпуса медицинской академии, где должна быть лекция по нормальной анатомии. Думал я о том, что прошедший месяц стал для меня временем утраченных иллюзий. Тот образ ДОКТОРА, что я создал в своем юношеском сознании, потускнел, если не сказать – полустерся. Целеустремленное одухотворенное высокой целью лицо превратилось в равнодушную маску уставшего человека, вынужденного много работать, чтобы более-менее достойно существовать. Излучающие доброту и участие глаза стали смотреть с уверенной прозорливостью человека, видевшего изнанку этой жизни. Успокаивающие и излечивающие слова из его уст сменились на циничность по отношению к больным, которые чаще всего сами виноваты в своих болезнях. Накрахмаленный белоснежный халат превратился в мятую запятнанную спецодежду.
    Добрый самаритянин в моем сознании умер, оставив пустое место для будущих ростков холодного рационализма. И, думаю, это к лучшему, даже не смотря на то, что я приобрел мигрень в обмен на утрату щенячьей восторженности по отношении к жизни.

Оценка: 9.00 / 1       Ваша оценка: