Творчество поклонников

Джим

Добавлен
2005-05-20
Обращений
4102

© Альфред Уайт "Джим"

   Джим сидел на веранде, когда солнце начало менять свой окрас, в голове не было мыслей, зато где то внутри тешилось странное желание, оно было похоже на зуд изводящий тебя днем и ночью, ты понимаешь что должен что то совершить но не догадываешься что. Зуд не прошел и на следующий день. Был снова закат, теплый летний обжигающий ветер несся заставляя листья деревьев шелестеть создавая какофонию летних звуков, которые перестаешь замечать через несколько минут; они становятся частью момента, а когда они затихают тебе становится ясно, что они были частью тебя и ты им аккомпанировал каждой фиброй своей души. Время текло и солнце продолжало опускаться, но это странное чувство так и не прекращалось, когда находишься на веранде становится легче, появляется чувство, будто ты не один, чувство, будто ты свободен от всего обязательств, законов физики, которые созданы для того что бы помешать тебе взлететь, и ты готов распахнуть свои крылья, но чувство помогло вернуться в реальность, где !
    у тебя нет крыльев, зато есть обязательства. Солнце уже почти опустилось и Джим сел в кресло взяв стакан прохладного апельсинового сока, попивая его маленькими глоточками, хотелась сделать большой и осушить стакан разом, но момент не позволял, он должен был смаковать, он знал, что на дворе уже август и скоро у него такой возможности не будет, вот о чем он будет вспоминать холодными зимними вечерами. А тем временем душевный зуд перерастал в мигрень, и ничего не оставалось, как пойти и лечь спать. Спать, забыв обо всем. Правда забывать Джиму было практически не о чем, недавно его выгнали с хорошей и высокооплачиваемой работы, любимая ушла, и единственной задачей было исправно платить по счетам и готовить себе пищу. Кровать была как всегда мягка и уютна, только сон не шел, вместе с ним пропал смысл жизни, не то чтобы он был раньше... только когда у тебя есть хорошая работа и красивая девушка, пусть и гуляющая с тобой лишь ради денег, времени на такие раздумья не остается. В!
    голове звучал старый мотивчик, слишком мелодичной, чтобы выкинуть его
    из головы, и слишком притягательный, чтобы молчать, пусть и в пол третьего ночи. И он начал напевать его, сначала тихо, потом в голову стали приходить слова, а когда должен был начаться припев, Джим поднявшись с кровати стал во всю глотку распевать "О Мэри Вернись ко мне ночью" А висящая на небе луна только к этому и располагала, говорят, правда, располагает она только сумасшедших, но это уже не наше дело. Песня должна была закончится, но что могло послужить причиной не спеть ее во второй раз? Не что и не послужило, ведь Джим пел слишком громко, чтобы слышать вопли соседей. И крутясь под мотивы собственного голоса, он замер. Взгляд остановился на скрипке лежавшей в шкафу. Он поднес стул и поднялся, что бы сдуть с нее пыль, сколько лет он жил рядом с ней, но делал с ней все, что только можно делать со скрипкой, кроме как играть на ней. Смычек лежал на шкафу и, добыв себе последнюю ее часть он положил скрипку под челюсть как делал это дед на фотографиях, поднес к ней смычек !
    и раздался невообразимо высокий трещащий звук, видимо она не была настроена, а может быть скрипка не создана для того, чтобы играть на ней ночью для соседей, которые после повторившегося звона показали всю обширность своего словарного запаса. На третьем звуке он уловил знакомую ноту, и у песни "О Мэри прейди ко мне ночью" появился аккомпанемент. Он танцевал, держа ее в руках , размахивая смычком и напевая ныне любимую песню во всю силу, не то чтобы это было красиво, но главное зуд прекратился и это было лекарством. А соседи видимо просто сочли Джима сумасшедшим, а сумасшедших лучше не злить, они ведь могут и ремонт в четыре утра затеять.
    Следующим вечером он уже сидел в кресле на веранде, держа в руках скрипку и не было в мире большего счастья, чем извлекать из нее звуки. Он никогда не умел на ней играть, но все что ему требовалось, компенсировалось только что открывшимся талантом.
    Судьба никогда не была к нему строга, он не умирал от голода, не мерз на морозе без крова над головой, не умолял прохожих кинуть ему пару монет, и в тоже время благосклонной ее тоже назвать было нельзя. Все его друзья, как и девушки, ценили в нем только размер его бумажника и счет в банке, а теперь у него нет и этого. В какое русло разлилась бы река жизни Джима Бэккинсэйла, если бы ни эта ночная вспышка, возможно, он гнил бы в своей комнатушке, один, не зная, будет ли у него сегодня завтрак, деньги на который уже неделю присылал его единственный родной человек v Бабушка. После смерти родителей она одна растила его вплоть до отрочества, пока он не поступил в престижный университет по меркам своего затхлого городишки.
    Сейчас у него хотя бы есть смысл жизни v Играть. Эта была не просто игра, которой наслаждаются, слушая ее по утрам, она чувственна, ярка как вспышка грома в ночном небе, порыв прохладного ветра в самый душный полдень, ей сочувствуешь, ее понимаешь и главное чувствуешь. Теперь он был богом для самого себя. И раем казались те минуты, когда он прикасался к смычку издавая священные звуки, однако, у медали две стороны, ибо адом становились те моменты, когда он был не в силах ее держать, зуд нарастал и начинал пожирать его изнутри, пока он снова не начинал играть.
    Звуки сами приходили в голову, и все что оставалось, лишь только сыграть их. Он разлюбил свой дом и обожал играть под дождем, хоть пальцы и соскальзывали со струн, а для инструмента это была самая страшная пытка, он ничего не мог с собой поделать, не в силах остановится, Джим танцевал, как в ту самую первую ночь. Многие собирались на это посмотреть, когда погода была более благосклонна, и Джим не возражал, ему было плевать на их мнение, ведь он играл только для себя.
    Когда приходило время спать и отложить инструмент, вступал в действие его самый страшный враг v испепеляющая тишина, которая резала уши даже во время сна, который итак был огромной редкостью, если через несколько часов заснуть не удавалось, то объявлялся старый знакомый зуд и вместе они составляли то целое, что называется бессонницей.
   
    После трех дней, а если быть точным, и ночей бессонницы, голова шла кругом. Это напоминало маленькое сумасшествие. Глаза были настолько обезвожены, что было больно моргать, а зуд становился еще сильнее, заставляя прыгать на стену в отчаянии. Причинение себе боли помогало только первое время, после, чувствительность и реальность начали понемногу терятся, и это уже не приносило никаких результатов. Пальцы не бегали по грифу, "это чертов замкнутый круг", как любил повторять Джим каждые пять минут на протяжении всего своего бодрствования.
    Когда за ним приехали врачи, он был уже не в силах открыть глаза. Голоса советовали бежать и бороться, но он был слишком обессилен, даже для того чтобы встать.
    Врачи приехали по вызову соседей, до которых доносились его стоны и крики о помощи, но они терпели все это на протяжении еще двоих суток, пока он не замолк, может они испугались того, что он умер, а может и надеялись.
    Они обнаружили его сидящим в углу раскачивающегося в такт завываниям, которые сам непроизвольно издавал, лицо его было покрыто морщинами от ежедневных рыданий, а руки разбиты в кровь, от попыток вырваться из четырех стен. Окровавленная пижама была испачкана экскрементами, которые он был не в состоянии сдерживать. В комнату проникали слабые лучи света, которые обжигали глаза, не видевшие сна уже несколько недель, ему приходилось мочиться не снимая брюк, которые уже приобрели цвет закатывающегося солнца.
    Когда его под руки выносили из дома, все соседи, затаив дыхание, наблюдали за этой душещипательной сценой, не посмев выразить даже толику презрения, которую они так любили скрывать, наблюдая за происками чужих деток.
   
    Вокруг, в разные стороны сновали люди, кричащие и молчащие, плачущие и смеющиеся, и только Джим, сидя на подоконнике не относился ни к тем и не к другим. Он напевал Стрый мотивчик опустив подбородок опирающийся на несуществующую скрипку и водил в разные стороны смычком, продолжая напевать свою любимую мелодию, он напевал ее всегда с того самого дня как оказался здесь. Ночью ему давали синюю, а днем желтую, от которой играть хотелось только сильней, но в этом помещении держать инструменты не разрешалось. День за днем он сидел на этом подоконнике представляя себя со скрипкой, играющего перед сотнями людей, которые восхищаются его незамысловатой мелодией, постепенно впадая в экстаз, и когда через сто пятьдесят ночей ему перестали выдавать синюю, он понял, где находится и что ему нужно сделать для того, чтобы стать свободным. Он очень долго ждал момента, когда сестра перестанет поглощать свой обед и долгожданный момент настал и ему удалось засунуть нож под пижаму и пронести ег!
    о в туалет.
    Он сел на подоконник как любил, немножко улыбаясь, достал нож, но его желание освободится от оков музыки было настолько велико, что руки тряслись от счастья, и он его уронил. Кажется, он летел вечность, пока не ударился о кафельный пол, издав очень громкий и высокий звон, который заставил всех замолчать лишь на секунду. Вроде бы, даже сестра Бэтти заметила, что-то подозрительное, но, не придав этому большого значения, продолжила поглощение малинового ёгурта.
    Джим снова взял нож, понимая, что если его заметят, то второго такого шанса у него не будет никогда. Ручка холодной воды сразу же поддалась, и он опустил левое запястье под струю. Руки все тряслись, а времени оставалось все меньше и меньше. Трясущейся рукой он занес нож над запястьем. Издав истошный крик, он прорубил свою плоть, раздробив почти половину кости, ударил еще раз, и в глазах потемнело.
    Почти тут же в глазах загорелись сотни огоньков, а в голове послышались крики, которых он здесь вдоволь наслушался, кровь, пульсирующая в висках чуть ни раздирала голову. Открыв глаза, он заметил что продолжает дробить кость и кричать, время будто замедлялось, капли крови разлетались по белому кафелю принося ему еще больший колорит, пока она наконец не разломилась на части. Сделав последний удар, чтобы отрезать последний кусок плоти, Джим улыбнулся.
   
    Он шел по больничному коридору, держа в правой руке свою левую кисть, он улыбался, он наконец то обрел свободу, теперь он никогда не будет играть, даже во сне. Посмотрев на культю, с которой как из шланга струилась черная кровь, он перевел взгляд на правую и увидел там не достающую ее часть, но почему пальцы на отрубленной кисти бегают как заведенные, будто по грифу невидимой скрипки и почему в голове нарастает тот самый веселый мотивчик от которого он ждал освобождения, почему он начинает размахивать правой рукой, смычек в которой заменен отрезанной кистью, из которой все еще льется кровь?
    - Нет! Я же свободен! Я свободен! Ты не нужна мне... v Кричал он плача, и умирая, глядя на кисть своей левой руки, ни один палец которой еще ни разу не шевельнулся.
    Джим, которого позже похоронили на городском кладбище за счет государства, умирал не долго, те кто видели его смерть, затруднялись назвать это таковым, умирающие люди испытывают ту или иную боль, а он просто играл еще одну свою мелодию, как тогда на подоконнике, не показывая, что чувствует, а играя.

Оценка: 4.00 / 1       Ваша оценка: