Творчество поклонников

Кошмар Блю - Лейкс 2. Элай.

Добавлен
2005-08-06
Обращений
4947

© Майк Барлоу "Кошмар Блю - Лейкс 2. Элай."

   Элай шел по улице и ему было плохо. Ладно, что болели уши, нос и губы. Это было как раз поправимо. Болело что-то внутри. Как же он ненавидел Оззи Вудса и его подружку! Эта ненависть появилась исподволь в те обморочные дни, когда хоронили их друзей, когда власти заминали даже не скандал, а шокирующий факт, способный перевернуть слишком многое в представлениях жителей округа об этом мире вообще, и о безопасности окрестностей Даунватера в частности.
    А он сидел дома, и этот гад Алберт Элеффсон, тупой коп, мать его так, сказал прессе, что он просто свидетель. Все вопросы к мисс Якобс, мистер Элай Бэггинс помочь вам ничем не может. Мать твою! Сначала никто не мог сказать, выживет ли Оз. Но потом все пошло к тому, что выживет. И вот сейчас Элай шел по улице и едва ли не плевался от отвращения. Потому, что он ясно видел, что случится, когда Оззи Вудс, шатаясь, выйдет за порог больницы.
    Конечно, ему плохо и больно. Но Оззи крепкий парень привыкший переносить боль. Как-то раз он защемил нерв в пояснице и в таком состоянии помогал Оливеру перевозить мебель. Другой раз он так перетренировался, что его вывернуло наизнанку прямо между стоек. Оззи молча сходил за тряпкой, вытер пол. И продолжил тренировку. Немного мазохист, как и все культуристы, он переживет и эту боль.
    И вот он выйдет из больницы. Слабый, но живой. Поправится, подкачается.
    Элай представил себе, как Оззи сидит в баре со своими кретинами–друзьями. На раскачанных плечах, заботливо обнаженных (рукава футболки с портретом Оззи Осборна оторваны с мясом) рубцы свежих еще шрамов.
    И Элай представил, что и КАК он говорит. Представитель субкультуры «белой рвани», настоящий стопроцентный американец, мать его так, скопировавший себя из фильмов о провинции провинциал в бейсболке, с желудком полным пива и зарегистрированным «стволом» дома.
    Белобрысый пидор был сто раз прав: жизнь давно уже подражает искусству. Оззи и его друзья, пустышки, ничтожества, работяги, синие воротники, которым надо доказать себе, что они не просто работяги, не просто плотники или кто они там его друзья, грузчики, водилы, экспедиторы, механики, парни-руки–в-солидоле, в общем, нет, ты что! Они - это настоящие мужики, последний рубеж исконных американских мачистских традиций. Что б им вылезло во все места, херовы «напильники»! У них словно рыцарский орден, словно масонская ложа, их униформа - это клетчатые рубашки и джинсы, их пароль - любовь к старому року, и сальные волосы длиннее, чем надо, и пересыпанная «факами» и «щитами» речь, и они все футбольные болельщики, кое-кто и сам раньше играл. Этот гребанный, навязанный неизвестно кем и когда культ боулинга, боулинга, который они превратили в религию. По пятницам, как в церковь на службу, катать шары и лакать пиво, проливая его на свои клетчатые рубашки. Оззи вроде как предводитель, и поет в какой-то группе, поэтому он не в «форме», он в майках с металлическими группами, но так же точно будет сдувать пену с кружки на стол, так же поигрывает восемнадцатидюймовыми бицепсами, (только татуировок нет, но это временно) когда идет с мячом к дорожке.
    Все они не любят цветных, которых видят по телеку, а единственный в их коллективе цветной – вот тот нормальный парень, «свой засранец» и с ним тоже можно пить пиво, можно обсуждать «цыпочек», которых они отодрали, он свой, потому что тоже руки в солидоле, вот так-то, во веки веков, аминь.
    Их место встречи бар, футбольное поле, качалка, все они молодые, здоровые бычки, полные пива, спермы, хамства и все пока холостые, и в самом деле нравятся женщинам, от старшеклассниц, до тех, кто им в матери годится.
    Оззи как-то со своим неповторимым цинизмом, который даже и не цинизм на самом деле, а искренность, рассказывал, как драл одну заказчицу, тетку лет под сорок, когда ее муж сидел в офисе его хозяина. Он уж постарался, что бы она пригласила его на кружку пива, когда по пояс голый, двести тридцать фунтов мышц и наглости, ползал по крыше, потный, загорелый, «конский хвост» цвета золота, как тут было в тридцать восемь устоять, устоять, если нет пивного брюха, и стоит без виагры и манипуляций. И знал эту байку весь город, кроме, конечно же, заказчика, который с ним за руку здоровался.
    Но скоро они женятся на глупых женщинах, которых будут бить, и у них родятся глупые дети, которые тоже станут напильниками, тоже будут носить клетчатые рубашки и слушать Lynyard Skynyard, играть в боулинг и лакать пиво, хоть солнце не вставай, хоть небо падай. Lynyard Skynyard и «Янкиз», и нет других стран кроме Америки и Мексики, которая придаток Америки, и других Штатов кроме Мэна нет, и так пока лет в семьдесят инфаркт не прибьет.
    И вот Оззи сидит в боулинге с этой кампанией, стучит пивной кружкой по столу и рассказывает историю, в которой все кроме него и его проклятой накачанной стероидами Энни трупы или трусы. Рассказывает с юмором, с паузами в нужном месте. Наверное, даже подымает палец к небу. А в этой кампании он говорит на своем, каком-то «оззивудсовским» варианте английского, «shit» и «fuck» где надо и не надо, и эта напускная косноязычность, эти его «она такая, моя Энни–то, да», «вот так–то», «старый», «цыпочка», и невесть откуда взявшееся растягивание гласных: «этааа», «паатаму».
    На самом деле он так не говорит, вернее, говорит не со всеми, с друзьями из кампуса он может говорить о влиянии Готторна на Стейнбека, и совсем не тянет гласные и почти не матерится. У него же дома едва ли не все книги, что вышли за последние пятьдесят лет, толстые тома, тощие брошюрки, контркультура 60-тых вперемешку с классикой, порнокомиксы и где-то рядом Трумэн Капотэ, что б ему пусто было этому Капотэ!
    Этот жаргон «белой рвани» вычитан им у Хантера Томпсона. Какая он рвань, у его у отца свой строительный бизнес, он же раньше был отличником по всем предметам, пока не решил, что его голова слишком ценна, что бы ей зарабатывать на жизнь! Урод, хиппи гребанный, что б ему, почему он теперь герой, а я дерьмо?! Это я хороший, а он мудак, но у него была лопата, и эта его подруга, стерва, дура, перекачанная стероидами сука, она же мне, похоже, нос сломала, сука, вот бы ее…
    И эти мысли вяло копошились у него в мозгу, когда он пришел домой, когда умывался холодной водой, когда ворочался на кровати, не такие уж злобные, скорее гадкие, как перепачкавшиеся в дерьме змеи, так они и ворочались вместе с ним до самого погружения в глубокий, но неспокойный сон.
    На глазах растерянного Элая и подавленной Энн, (Оззи лежал в реанимации, и, по словам врачей, его организм отказывался принимать донорскую кровь, просто закипал изнутри, и исход борьбы был ни хрена не ясен) происходил процесс превращения реального дела в миф из желтой прессы.
    Энн с каким-то мазохизмом наблюдала (в основном по телевизору) как ее реальные боль, кровь, ужас превращаются в городскую легенду, которые так любила бедняжка Эллис. Все обрастало развесистой лапшой из романического флера и подробностей, почерпнутых явно из книг Питера Страуба.
    Интересно было, как скоро в скаутских лагерях подростки начнут рассказывать историю, начинающуюся со слов «один парень и его девчонка..». Или все таки «девчонка с парнем»?
    И они будут рассказывать эту историю у костра, молодые, глупые, счастливые, одна мысль, как бы напиться незаметно от старших украденного пива, да залезть под юбку сидящей рядом, обмирающей от сладкого страха подружки.
    …Хока-хей, они зовут меня детка, дети безглазого бога, иа, и козлище с тысячью юных…
    «Тупой как пробка» Алберт Элеффсон (Оззи тоже иногда, очень редко, ошибался в характеристиках людей, тот был не туп, просто не способен к усвоению хоть чего-то отвлеченного, в делах же практических проявлял фантастическую изворотливость) «рубил концы» так, что только лезвие мелькало в лучах сентябрьского солнца.
    Пока его шеф пил пиво, все чаще подливая в него чего-то из маленькой фляжки, помощник шерифа, двадцатидвухлетний Алберт Элеффсон работал с энергией и мастерством Курильщика из «Секретных Материалов».
    Он никого не пугал, и ни к чьему благоразумию не взывал. На первое у него, жалкого помощника шерифа из глухой провинции, который еще и бриться-то толком не начал, не было власти, а до второго он бы не додумался. Вместо этого Алберт начал врать. Врать не нагло, но очень запутано. То есть он даже не врал, он всякий раз рассказывал правду, то есть всякий раз разную часть правды, что-то то забывал, то вспоминал, то «выяснял», то выяснял, что не то выяснил на той неделе.
    Прессе он наврал столько, что журналисты, ловя его на лжи, сами завирались, бежали за истиной то к продравшему глаза с похмелья шерифу, то к Энн (та не открывала дверь), а то и друг к другу. Фантастичность их гипотез росла пропорционально, они начинали городить такие огороды из домыслов, слухов и прямой лжи, что тот же Элеффсон справедливо поднимал их на смех на очередной официальной пресс-конференции.
    За всеми животрепещущими подробностями он отправлял к Энн, зная, что та ни слова не скажет, в отчет на требования озвучить официальное заявление говорил, что у него нет на это полномочий. Все это время он не вынимал изо рта зубочистки, и даже в туман не снимал зеркальных очков, так что его все чаще фотографировали, все меньше спрашивали по делу.
    Дошло до того, что на пресс-конференции его спросили за кого он будет голосовать на выборах губернатора, и Алберт ответил, что еще не достиг возраста, когда можно баллотироваться, так что свой голос прибережет на потом. Его фото в зеркальных очках и с зубочисткой появилось пару раз даже в центральных газетах, в основном «желтых», где он был поспешно назван «шерифом».
    С «отцами города» и владельцем, дававшей основное количество рабочих мест округа лесодобывающей кампании, он договорился полюбовно, и им понравился энергичный юноша, тем более что, идя на встречу с ними, он очки снял, а зубочистку выплюнул. Они, конечно, все знали, им-то он отправил настоящий отчет, но мэр этот отчет внимательно прочитал и сжег. Дело, в котором были замешаны отпрыски самого могущественного человека в округе (даром, что того давно не было в живых) и от которого отчетливо несло серой, никто не собирался разглашать.
    Алберта благословили заминать «Дело Блю-Лейкс» и дальше и прозрачно намекнули, что будь он лет хотя бы на семь старше, а впрочем, время его придет…
    В общем, он так запутал прессу, полицию штата, ФБР (агентов которого, к тому же, умудрился сначала напоить, а потом вовлечь в поимку в очередной раз сбежавшего из тюрьмы грабителя, ни малейшего отношения к делу Блю – Лейкс не имевшего), что те вскоре (куда раньше, чем он сам рассчитывал) оставили его и его город в первозданном покое.
    Мир не рухнул, армия инопланетян не вторглась в предместья Даунватера, фондовый рынок не обвалился.
    В больнице еще боролся за жизнь молодой парень, обычный плотник, да снились кошмары девушке - тренеру из местного «Голдс Джим».
    Четырех молодых людей, двух парей и двух девушек списали на шесть футов под землю.

Оценка: 7.00 / 1       Ваша оценка: