Творчество поклонников

Никогда

Добавлен
2006-04-19 20:19:33
Обращений
5693

© Евгений Волард "Никогда"

    Они переместили мумию на такую же лежанку, как у меня и ушли. Потом кто-то из них вернулся, поставил мумии капельницу и, увидев, что я очнулся, задёрнул между нами ширму, только я уже знал, что это никакая не мумия, а девчонка лет тринадцати. У неё вся голова до подбородка была перебинтована, одни глаза и рот виднелись, вот мне и мерещилась египетская чертовщина.
    — Стоп, я не понял, а как ты узнал, что это девчонка, ведь лица-то ты не видел? — спросил Андрей.
    — В реанимации лежат без ничего… Конечно, ей могло быть и не тринадцать, но я для себя так решил. Какая разница?
    Андрей промолчал, помолчал и Сашка.
    — Она стала маму звать и прощения за что-то просить. Вокруг неё засуетились. Кто-то чуть сдвинул ширму и я снова мог её видеть. Постоянно кто-нибудь прибегал или убегал, «привидения» о чём-то спорили. Девчонке ставили кучу уколов, вертели с боку на бок. Потом, когда какая-то хреновина начала пищать без продыху, в горле дырку прорезали и трубку вставили, кажется «трахеотомия» называется. Один раз, когда её ворочали, я увидел, что она смотрит на меня. Никогда не забуду этого взгляда: такой долгий и грустный, как будто я её самый лучший друг и она со мной навсегда прощается. Она больше никого не звала и, как мне кажется, перестала бояться, точно уже знала, чем всё кончится… Пару раз у неё сердце останавливалось, так её током били, а потом всё равно умерла… Ещё выгибалась немножко, когда электрошоком завести пытались… Накрыли с головой и увезли.
    Андрей, ни слова не говоря, отвернулся к стене. Сашка ещё некоторое время смотрел на его спину, затем закрыл глаза и уснул.
   
    Пирушка удалась на славу.
    Ребята начали готовиться сразу после полдника. Натаскали из столовой хлеба, у соседней палаты на Женькин «Тетрис» выменяли электрочайник, с девчонками договорились об аренде открывашки — пришлось пожертвовать симпатичным чёртиком из использованной капельницы. И успокоились, поскольку вечеринка в светлое время суток, по общему мнению, была бы полным абсурдом. Оставалось только ждать и предвкушать.
    После больничного ужина, к которому едва притронулись, настала финальная фаза подготовки к «безобразному чревоугодию», как без конца, вслед за Сашкой, повторял Андрей. Подчёркнуто не спеша возле сашкиной койки сдвинули «стол» из четырёх тумбочек. Андрей раздобыл цветастую простыню, которую на этот вечер нарекли скатертью. Артём занялся внешним оформлением и здорово в этом преуспел: даже банальные чипсы, выложенные по краю тарелочки незамысловатым узором, выглядели сверхаппетитно. Сашка руководил.
    Возбуждённо переговариваясь под энергичную музыку, мальчишки с радостным напряжением ожидали, когда подойдёт кофе. Наконец Сашка дал отмашку. Женя, чрезвычайно гордый своей исключительной миссией, осторожно капнул в банку холодной водой и вся гуща, как по мановению волшебной палочки, ушла на дно. Горячий, дымящийся сногсшибательными клубами, кофе разлили по стаканам. Кто-то добавил сахара, кто-то — сгущёнки. Больше не было ни единой причины оттягивать пиршество.
    — Пусть наши доктора с таким же рвением исполняют клятву Гиппократа, с каким мы сегодня поужинаем, — торжественно сказал Сашка.
    — Ура-а, — завопил Артём, а за ним и Женя.
    — Аминь, — подвёл итог Андрей.
    Следующие полчаса в их палате были похожи на возню прайда львов над телом загнанной антилопы. Здесь было всё — и звериный рык, и хруст раздираемой добычи, и молниеносные схватки за лишний кусочек.
    Мальчишки отвалились от «стола» — Сашка упал с локтей на грудь — и стали, перебивая один другого, жаловаться на то, что объелись. Но осоловевшие, лоснящиеся маслом лица ребят говорили о полном удовлетворении, а сытое порыгивание было тому красноречивым подтверждением.
    Каким-то чудом уцелела баночка шпрот. Коротко посовещавшись, решили преподнести её медсёстрам. Снарядили и отправили Женю. Под пристальным наблюдением Андрея с Артёмом Женя доковылял до сестринской комнаты, постучался, с церемонным, заранее отрепетированным: «От нашего стола вашему», вручил обалдевшей Маргарите Алексеевне, дежурившей сегодня в ночь, баночку консервов. И тут случилось нечто, отчего мальчишки свалились с ног, как подкошенные, и в приступе гомерического хохота утратили человеческий вид. Они не знали, что Сашка подначил Женю сразу же после подношения поклониться медсестре в ноги, но тот пошёл дальше и вместо элегантного реверанса артистически растянулся на полу.
    Когда все угомонились, пришла печальная, неотвратимая пора приборки. Обычно в таких случаях наведение порядка затягивалось до последнего и служило поводом для бесконечных препирательств. Но сегодня с этим покончили на удивление быстро: кто-то сообщил, что скоро начинается крутой боевичок. Сашка мог бы поехать в «Игровую» на кровати, благо у той имелись колёсики, но отказался.
    — Ну, как хочешь, — сказал Андрей.
    — Может, всё-таки прокатишься? — ещё раз предложил Артём.
    — Нет, хочу японскую картинку закончить.
    В палату медленно вплыла Света.
    — Не помешаю?
    — Так вот ты какая, японская картинка! — воскликнул Артём.
    Сашка засмеялся. Света, не зная в чём дело, хотела на всякий случай отвесить шутнику подзатыльник, но мальчишка извернулся ужом и был таков.
    — А я как раз тебя вспоминал, что-то давно не виделись. Дорогу забыла?
    Света даже зажмурилась от удовольствия. Очень хорошее начало. Правильное. Она взяла стул и подсела поближе к Сашке.
    — Голова болела, — произнесла она заранее приготовленную отговорку. Ей и самой теперь казалось, что обиделась она как-то уж совсем не по делу.
    — У нас сегодня весело было.
    — Думаешь, хоть кто-нибудь на девяти этажах больницы этого не знает?
    Света поставила в магнитофон свою кассету. Зазвучала медленная, немного грустная, музыка.
    — Нравится? — спросила девушка, поправляя волосы.
    — Ничего, а нового альбома «Металлики» у тебя с собой нет?
    Изобразив на лице ужас, Света хлопнула Сашку по руке.
    — Откуда это? Что-то знакомое, но никак не могу…
    — Из фильма «Шербургские зонтики».
    — Не видел, — Сашка успел закрыть рот, чтобы погасить отрыжку носом.
    Вот был бы конфуз, пронеслось у него в голове.
    — Чему улыбаешься?
    — Так… Ничему.
    — Я беспокоилась, как там у тебя всё прошло.
    — Зря, — отмахнулся Сашка, — не стоило.
    Чувствительную девушку задела его небрежность.
    — Хочу и беспокоюсь, — произнесла она. — Теперь уже скоро заживёт, да?
    — Не знаю.
    — Должно быть скоро. А потом тебе уже можно будет садиться в коляску?
    — Я тебе уже говорил, — сухо ответил Сашка.
    Зачем она об этом? Что, других тем больше нет? Опять коляску приплела. Зачем?!
    Чувствительность Светы была эгоистичной разновидности. Девушка остро реагировала на критику, всячески пыталась выведать мнение других о себе, осуждала любые проявления грубости, не выносила вида чужой боли. Она расстраивалась из-за случайного слова в свой адрес, но сама порой говорила неприятные вещи, совершенно не сознавая того.
    Сашка сердился. Света, не ведая об его недовольстве, оптимистически продолжала:
    — Сядешь на коляску, и поедем гулять на улицу. Тебя ведь отпустят, правда?
    — Другие гуляют, почему я не могу?
    — Я тебя повезу…
    — Ты?! — поперхнулся Сашка. — Думаю, я и сам смогу.
    — Нет-нет, повезу я и никому не позволю даже дотронуться. Я так хочу.
    Света мечтательно вздохнула.
    Сашка понял, что она уже давно об этом думает и переубедить её в чём-либо сейчас невозможно. В нём росло глухое раздражение. Усаживая его в ненавистную коляску, маячившую перед ним безрадостным символом будущего, она как бы ставила печать «УТВЕРЖДАЮ» на ещё никем не заданный вопрос об инвалидности. То, что было запретной темой даже в мыслях, о чём ни врачи, ни родители, ни он сам никогда не говорили вслух, вдруг становилось реальным в бестолковых фантазиях этой девушки.
    — Великая радость катать колясочку по асфальтовым дорожкам! Охота тебе превращаться в няньку? Не забивай себе голову ерундой.
    — Это не ерунда, — сказала Света.
    — Слушай, ты скоро выпишешься, — Сашка видел, что втягивается в беспредметный спор, но не мог остановиться, — уедешь домой и думать забудешь обо всех этих больничных прогулочках, колясках и прочем. Так зачем пересыпать из пустого в порожнее, обсуждая то, чего никогда не будет?
    — Почему не будет?
    По кочану, чуть не вырвалось у него.
    — Оно тебе надо?
    — Надо, — сказала Света, упорно глядя куда-то в сторону.
    — Зачем?
    — Затем, что я тебя люблю.
    Сашка мысленно охнул. В беспомощной растерянности ухватился за молчание. Второй на плёнке была песня из фильма «Эммануэль».
    Для чего она это сказала? Ну, неужели не понимает, насколько это бессмысленно, может быть, даже смешно? Конечно не понимает. Она никогда не понимала. Не поняла даже, что четверостишье было про меня. Не услышала ни слова… Она просто играет в свою игру, где она и зритель, и актриса. Наверняка навоображала себе романтической чепухи… Нет, она меня не любит. Такого просто не может быть. Для неё это всего лишь фраза, которую давно хотелось сказать, но не было подходящего случая.
    Он услышал свой чуть охрипший голос:
    — Пацаны пошли кино смотреть.
    Казалось, Света не заметила его смятения. Она непринуждённо кивнула, мол, пусть их делают, что хотят, взъерошила Сашке волосы.
    — Хочешь, я расскажу тебе, как всё будет? — она заговорила учительским тоном, словно объясняла первокласснику, что ему предстоит узнать в школе. — Сначала у тебя заживёт спина, и ты начнёшь садиться на коляску. Мы будем подолгу гулять за больницей. Тебе с койки не видно: здесь под окнами красивый парк, много деревьев, есть беседка со скамейкой. Летом там, наверно, очень здорово. Меня выпишут, но я буду приходить каждый день. Тебе наверняка разрешат гулять подольше, чем остальным, а я буду в качестве сопровождающего. Все станут на нас глазеть из окон.
    Сашка беспокойно дёрнулся из-под пятерни, продолжавшей ворошить его волосы.
    — Потом, — не останавливалась девушка, — ты станешь заново учиться ходить. Тебе дадут костыли или ходунки, как у Дениса из 21-ой палаты. Я буду тебе помогать…
    — Я не буду ходить, — перебил её Сашка.
    — Почему не будешь? Ещё как будешь! Я тебе не позволю лентяйничать. Конечно сначала потихонечку, с запиночкой, а потом всё лучше и лучше. Скоро тебе станет хватать одной тросточки.
    Сашка исподлобья посмотрел на Свету, перехватив её руку, с жуткими паузами произнёс:
    — Я. Никогда. Не буду. Ходить.
    — Не глупи, Саша. Ну, что ты?.. Брось… Нужно верить в себя.

Оценка: 9.00 / 1       Ваша оценка: