Творчество поклонников

Фотография

Добавлен
2006-09-01 11:08:40
Обращений
4158

© Владимир Иванов "Фотография"

   Сейчас я работаю грузчиком и, постепенно, превращаюсь из человека в обезьяну. Это, только так говорится, что труд сделал из обезьяны человека. Смотря какой труд. Если, к примеру, тяжелый физический и изо дня в день, то не мог. Такой счастливый труд убивает в человеке все, что можно и не воскрешает ничего. Все светлые, живые, счастливые и бурные чувства. Все. Были и нет. Не человек ты, после этого. Обезьяна. Как только ты приходишь и начинаешь трудиться, хитрый процесс незаметно набирает обороты. Пропадает память, забываешь некоторые слова. Сначала некоторые, потом все больше и больше. В конце концов, остаются только матерные, да необходимые предлоги и местоимения. Соображаешь с трудом. Хотя, надо отдать себе должное, я никогда быстро не соображал, но меня никто и не учил думать. Пихали в меня всякую информацию и говорили: "Запоминай!" Мол, пригодится. А способности к анализу и логическому мышлению, я выработал в себе сам. Годам к двадцати. Частично. И, более-менее, пользовался ими в течение двух последующих лет. Потом, как было сказано выше, я пошел работать грузчиком. На книжный склад. И все способности, даже, которые были, стали постепенно испаряться.
    Поэтому сейчас, я мало о чем задумываюсь, почти ничего не хочу, а помню, только плохие и нелепые эпизоды своей жизни. Только хочу вспомнить хороший эпизод, ан нет, не вспоминается. Нету их.
    Но вот, как-то раз, я рылся на своем столе. Искал какие-нибудь деньги. Чего-то хотелось мне. А, надо сказать, бардак на моем столе приличный. За этим столом, я последний раз сидел, когда писал дипломный проект. В техникуме, еще, учился. С тех пор, весь хлам газеткой прикрыл и сверху поставил магнитофон.
    Постепенно, вместе со слоем пыли, на моем столе стали заводиться разные другие предметы. Бумажки с телефонами, использованные проездные на метро, ручки, пустые зажигалки, перекидной календарь, неизвестно за какой год, дореформенные деньги в мелких монетах и, даже, две небольшие бутылочки. Одна из-под апельсиновой воды, с большим, потертым, оранжевым апельсином на этикетке, а другая из-под модной французской минеральной воды "Перье".
    Так вот, рылся я в этом хламе, рылся, перекладывал с места на место бумажки с телефонами. Не часто, конечно, мне дают телефоны, и, в большинстве своем, мои нелепые приятели. Полудрузья-полутоварищи. Но попадаются еще и другие. Однако, теперь, они для меня, все на одно лицо. Имена или, к примеру, фамилии, я под этими цифрами не пишу. Надеюсь на собственную цепкую память. Но, со временем, забываю, кому чей телефон принадлежит; и очень весело потом вспоминать. Да я, собственно, и не звоню никому. Да, так о чем я? Ах, да! Рылся я, стало быть, рылся и, во всей этой ненужной макулатуре, вдруг наткнулся на фотографию от "Полароида". Пыльная она вся, такая. Я стер с нее пыль. Больше притворяться перед самим собой и делать вид, что не помнишь, кто изображен на фотокарточке, не было никакого смысла. Это телефон ты не можешь запомнить, потому что их много и они состоят из цифр, а с цифрами ты никогда не дружил, а фотография, она одна. Такое было один раз и больше не будет. И нечего из себя дона Жуана строить.
    В общем, девушка была изображена на фотокарточке. С длинными, черными волосами, с сияющими глазами, в несуразном старом пальто. Сказать, что ее лицо было красиво, это - перднуть в пустоту. Это ничего не сказать. Для нее не подходили описания моделей из "Плейбоя" и "Пентхауса". С сексом, это не имело ничего общего. Я это к тому говорю, чтобы некоторые не путали сексуальность и красоту. Первое, это - передача жидкостей при физическом контакте, с потными выделениями и похотливым сопением, а второе... Второе, доставляет чисто эстетическое наслаждение. Я, правда, толком не знаю, что это означает, но, это точно не первое. И сам, собственно, не люблю эстетов, как это я называю. Потому как они во всем, в чем только можно, могут найти нечто красивое. Повод для наслаждения. Будь то, полотна Ван Гога или документальный фильм о казни на электрическом стуле. А если это не так, то ты не настоящий эстет. Не НАСТОЯЩИЙ эстет. Да, а я не хотел быть эстетом. Но глядя на ее лицо... Я не знал, что такое бывает. Как говорится: "На двадцать пятом годе жизни...", образно выражаясь. Я дожил до двадцати двух лет, и дожил, надо сказать, спокойно, без всяких любовных потрясений и переживаний. И, собственно, не верил, что из-за любви можно броситься под поезд, или там, с моста. Нет, "безумству храбрых поем мы песню", это все само собой. Я, почти рефлекторно, чувствовал разницу между обыкновенным и необыкновенным, и хотел когда-нибудь встретить человека необыкновенного. Однако, все как-то не получалось. Может, даже, и не человека, а стать, к примеру, свидетелем какого-нибудь необычного события. Ну, как сейчас модно. Мол, рутина заела. Жизнь слишком скучная. Все есть, а скучно.
    У меня, в общем-то, ничего такого не было, но чуда хотелось. Казалось, тогда все переменится, жизнь моя пойдет по-другому, лучше, счастливей. Наполнится жизнь, чем-то. Черт его знает, чем. То тем, то другим, а то и третьим. Полдник. Добавка. Да я не о том. Это я в сторону зарулил. Так вот, тогда со мной это чудо и произошло. А осталась от него лишь фотокарточка, и больше ничего.
    Летом 1991 года я закончил техникум. Шатался без дела и, в аккурат, в дни августовского путча Фортуна-сука повернулась так, что я пошел устраиваться на работу в Текстильный институт. В роли Фортуны-суки выступил мой бывший начальник по преддипломной практике в НИИ ВК. Секретный, кстати, институт. Так вот, позвонил он мне и сказал, что может посодействовать в устройстве на работу. Назвал, на выбор, три места. Меня как черт дернул, и я ткнул пальцем в сторону тканей. Он сказал к кому и куда подойти, предупредил, чтобы я ничего не говорил матери и повесил трубку. Насчет последнего, я не совсем понял, но переспрашивать было не кого и тему, я эту, закрыл.
    И пошел в институт. Человека, к которому мне следовало обратиться, звали Кирилл Дорофеич. Наверное, за спиной, зовут просто Дорофеич, подумалось мне.
    Он провел со мной беседу, из которой я узнал, что поступаю на работу на кафедру "Автоматики и промышленной электроники", работать буду лаборантом, но оформят меня, как сотрудника сектора научно-исследовательских разработок.
    - Хорошо, - ответил я, и он заставил меня написать заявление, а потом потащил по разным кабинетам.
    Сам со мной везде ходил. Из чего я сделал вывод, что хорошо, когда устраиваешься на работу по блату. В общем, делал он все, я только подписи ставил.
    Затем, привел меня обратно и познакомил с моей начальницей. Девушку звали Зоя, фамилию ее, я сейчас не помню. Она была довольно высока (но не выше меня, конечно), имела черные волосы в прическе "Каре" (по-моему, так), носила очки и лет ей было, как я, в последствии, узнал, где-то около тридцати. Хотя выглядела она лет на двадцать. Без всякого вранья. Говорила она, в отличие от меня, хорошо.
    - Здесь, - сказала она, когда мы вошли в кабинет, точнее в учебную аудиторию, - будет твое место.
    Она указала на письменный стол с креслом, стоящий перпендикулярно ряду таких же столов, с приборами на них.
    - Хорошо, - ответил я.
    Я мало разговаривал, больше лыбился как дурак. Я, вообще, плохо говорю, а уж с женщинами и подавно. Как будто, язык к чему-то прилипает.
    - Вот здесь, - сказала Зоя, - будет сидеть еще одна девушка. Втроем, мы будем работать.
    Сейчас мне, конечно, забавно, а тогда было не до этого. Очень я робел. Хотя и сейчас не очень весело. При воспоминании о том времени, хочется улыбнуться как-то криво и склонить голову на бок. В общем, осталось от тех времен ощущение моей несуразности. Я и был несуразный и остался таким. Но там еще мешается сожаление, что будь я поменьше несуразным, может быть, сейчас у меня были бы друзья. Ну да чего уж там. Если бы, да кабы, да во рту росли грибы. (Цитата).
    Вторую девушку звали Ульяна Раст. Она тоже носила очки, примерно, в то же время, постриглась, и ходила с короткой, модной стрижкой, и черты лица имела забавные. Я бы даже сказал, милые. Улыбка и манера речи. Она почти никогда не заходила в аудиторию. Очень редко. Она сидела в другой комнате. Я даже не знаю, как обозвать ту, другую, комнату. "Секретарская", что ли? Для секретарей, в общем. Она училась там печатать на машинке у более старшей и опытной наставницы, Алевтины. Та вскоре ушла и Ульяна заступила на ее место.
    В соседней, с нашей, аудитории, находился компьютерный класс, где работал лучший друг всех времен и народов Олег Жаров. Среднего роста парень, лет двадцати трех, в круглых светлых очках, и удивительно непосредственными манерами. Женат он был. Но жена, вроде, ему изменила, и они теперь вместе не живут. А развестись не могут и по сей день. Все из-за его раздолбайского характера. Руки не доходят.
    Еще, там работали Семен и Тамара. Семен, опять в очках, был женат и, после, родился ребенок у них. О Тамаре я ничего не знал, кроме того, что не замужем, а пора.
    С другой стороны, через два кабинета, располагался Андрей Коновалов. Другой мой приятель. И он носил очки, роста был небольшого, волосы имел немного светлые и характеру был веселого. При рукопожатии, при знакомстве, я заметил, что у него не хватает двух пальцев на правой руке. Он ничего не рассказывал по этому поводу, а я не спрашивал. Да и не настолько мы были близки.
    Был еще один сотрудник, Компот его звали. Кликуха это была. Но его, почти сразу же, уволили, как только я пришел.
    А так, если посудить, то, все они, к фотографии отношения не имеют. Это совершенно другая история. О человеке, который был мудаком, понимал это и ничего не мог с собой поделать. Ну, внешние факторы мне нужны были. Как сказала, в свое время Тамара, правда, по другому поводу: "Не смог он раскрепоститься". Да, не смог я. Так чужим и остался, для них, для всех. В общем, не хочу я это вспоминать. Это еще более неприятно.
    Зоя, вскоре после моего прихода, нашла новую работу и уволилась. Я остался в лаборатории полным хозяином. По существу, главной была Ульяна, но у нее находилось множество других дел и своей властью она мне не докучала.
    Другой вопрос, что я взялся не за свое дело. Паять, я еще, кое-как, с горем пополам, научился. Но это все. Больше я не умел ничего. Нет, ну чисто механическую работу, не требующую особых умственных способностей (типа, навернуть гайку на болт), я мог выполнить. С электроникой я не дружил никогда. Конденсаторы, транзисторы. Мне бы шашку! Да коня! Да на линию огня! Вот. Но хотелось мне романтики, дружбы, чтобы в огонь и в воду. Казалось, вот оно, все здесь. Но не мог я ничего поделать. Когда общался я с Олегом или Андреем, хотел что-нибудь остроумное сказать, в напряжении весь был, как младший брат при старших. На равных хотелось. Не снизу вверх. За своего чтобы приняли. Чтоб был я, наконец, в стаде и ни о чем не думал, ничего не хотел. Это сейчас я так думаю: "ничего не хотел", а тогда очень мне это казалось важным. Быть своим.

Оценка: 6.33 / 3       Ваша оценка: