Творчество поклонников

Черная Зима

Добавлен
2006-11-09 15:15:37
Обращений
6182

© Майк Барлоу "Черная Зима"

   
    - Твоя мама Оззи. Тэш умерла. – сказал отец и попытался обнять сына.
    Оззи отодвинул его накачанным плечом и прошел в свою комнату.
    - Мама умерла.- сказал он, обращаясь к плакатам с боксерами, актрисами и музыкантами явно ожидая что Макс Бэр, Оззи Осборн, Элис Купер, Джой ДеМайо, Томми Моррисон, Майк Тайсон, Фамке Яннсен, а может быть и Памела Андерсен подскажут ему что сделать в этой ситуации. Что почувствовать. Они молчали. Оззи сел на кровать и подумал что, наверное, ему полагается плакать. Но не заплакал. Он хотел бы. Но не плакал. Так ни одна слезинка и не выкатилась из его глаз. Оззи посидел немного и ему начало казаться, что Томми Моррисон подмигивает ему как-то заговорщически. Это накатились слезы. Но не пролились.
    Отчасти в этом была виновата сама его мать – она слишком многое сделала для того, что бы сейчас он не плакал. Она долго болела. Она всегда была – сколько он помнил – слабой. Она была подавленной. Она не проявляла никогда слишком сильно своих чувств к нему, да и к его брату тоже. Она была тем, кто ставит на стол завтрак и уходит. Они редко виделись, хотя и жили под одной крышей. Если призадуматься она давно уже стала призраком.
    Когда маленький Оззи дрожа от ужаса, прибегал в комнату родителей, жалуясь на страшного буку живущего в стенном шкафу, мать всегда говорила что монстров, бук, привидений не бывает. И отец так говорил.
    Но они говорили это маленькому мальчику, который еще не знал, что смерть это то, что случается по-настоящему, со всеми и только один раз. Тот, кто не верит в смерть, может и убедить себя что монстров и призраков не бывает. А теперь его мать умерла. Она умерла – значит и монстры есть. Один из них утащил ее.
    Смерть - это когда монстры до тебя добираются.
    Оззи подошел к шкафу и открыл его. Ничего. Вещи, из которых он вырос, боксерские перчатки, кроссовки в которых он бегает кроссы, хоккейная клюшка…
    Ничего.
    Монстры не существуют!
    Но тогда почему его мать сейчас лежит там, в другой комнате мертвая?
    Кто сделал так, что она сейчас холодная и мертвая?
    И почему нет горечи утраты?
    Потому ли что он ее не слишком любил?
    Он настолько плохой парень?
    Она была его матерью! Тэш Вудс была его матерью, черт возьми! И она была женой этого человека, который встретил его в дверях. Его отца. Его отца…
    Оззи снова оделся и собрался на улицу. Голову он повязал банданой с символикой Manila Road, на руки нацепил напульсники с тупыми шипами.
    -Ты куда? – спросил его отец, когда Оззи уже стоял в дверях. Юджин был в изумлении – у парня умерла мать, а он собирается гулять, нарядившись, словно на концерт одной из визжащих металлических команд.
    - Пойду, пройдусь. Мне надо побыть одному.
    - Я думал ты останешься со мной.
    - Зачем?
    - Я хочу помолиться за ее душу.
    - Ты же знаешь отец я не верующий. Я не верю в твоего бога.
    - Бог один.
    - Неправда. Есть твой бог, и есть бог католиков. И есть бог, которому молится Саддам. Много богов. Я в них не верю отец.
    - Но я думал что сейчас…
    - Где твой бог был, когда она умирала?
    - Сын…
    Задавая вопрос о том, где был «его бог» Оззи в глубине души надеялся прорвать защиту отца. Он думал, что тот раскричится на него, обвинит в богохульстве, сошлется на Писание. Может быть тогда – ругаясь с отцом по поводу несправедливости бога он бы смог заплакать. Но мистер Вудс смиренно потупил взор.
    - Неисповедимы пути господни.
    Юджин не был одним из фанатиков, вбивающим в детей Слово Божие кулаком и ремнем. Не усердие отца в вере отвратила его сына от Бога. Его вера – глубокая и искренняя, но малозаметная внешне, вера, которая вроде бы должна укреплять дух, воскрешать мертвых и поднимать курс акций, но
    от которой НИЧЕГО НЕ МЕНЯЛОСЬ, убедила Оззи если и не в смерти, то в равнодушии и бессилии провидения.
    Бог отца почему-то представлялся ему похожим на отставного сенатора от республиканцев – сухопарого старика в безупречном костюме, старика, имя которого все еще на слуху, но от которого уже ничего не зависит. Может быть, старик в костюме и поглядывает сверху на молящихся ему… а может быть давно уже играть в гольф с другими стариками.
    Оззи увлеченно слушал песни, в которых на фоне гитарных завихрений кричали Satan is my master, но и в рогатого пакостника не верил тоже. Просто музыка нравилась.
    Все это было земное – и бог и его враг, хороший полицейский и плохой преступник, Клинт Иствуд и Ли Ван Клифф, только ростом до неба, Самый Большой Босс и Самый Большой Хулиган, а Оззи никогда не любил полицейские фильмы.
    На улице Оззи встретил своего не слишком близкого приятеля Килла - тощего длинноволосого фаната Deicide и они пошли искать какого-нибудь доброго взрослого, который купил бы им спиртного. Даунватер был городок маленький и консервативный, шериф отличался приверженностью к букве закона (даром, что от него самого несло выпитым почти каждый день) и тех владельцев магазинов, кто осмеливался продавать спиртное несовершеннолетним карал без всяких скидок на то, что они иногда подносили ему в дни, когда выражение лица у него было особенно желчным «в счет заведения». Взяткой эти подношения он не считал. «Если ты видишь, что слуга закона вчера немного перебрал, то, конечно же, ты можешь плеснуть ему стаканчик-другой и тем самым совершить благодеяние по отношению к этому слуге закона. Закон этого не воспрещает. Но из этого не следует, что он должен позволять тебе спаивать молодежь!» – говорил шериф, выписывая штрафы.
    Так что до 19 лет напиться на законных основаниях жителю Даунватера было невозможно. Наверное, поэтому пьянство и процветало среди молодежи – покупка бутылки превращалась в приключение.
    Три бутылки «Дикой Красной Розы» - пахнущего чем угодно кроме розы пойла, от которого похмелье наступало едва ли минуя опьянение Оззи и Киллу купил старый выпивоха Джек Керуак – тезка поэта, к тому же знавший, кто такой «тот» Керуак.
    Поболтав немного с Керуаком-вторым, Оззи и Килл пошли к пустырю, на котором любили играть в не так-то давно ушедшем в прошлое и от того столь мучительно-прекрасном детстве.
    Сегодня у меня умерла мать – думал Оззи. - Наверное, теперь я стану совсем взрослым – ведь говорят, что взрослеют только когда осознают смерть по настоящему. У меня умерла мать, пришло мое время взрослеть. Но ему было 17 и он уже начал догадываться, что в детстве ему врали.
    Взрослых не существует.
    Оззи так и не сказал Киллу, что несколько часов назад у него умерла мать.
    Парни посидели немного на все еще теплых камнях, поболтали о том и сем. Пустырь – кусок дикой природы, в который превратился заброшенный городскими службами еще в семидесятые годы небольшой парк на берегу пруда жил своей напряженной ночной жизнью. В устах целовались парочки, пили запретное для них по малолетству спиртное однополые кампании, прикуривались первые сигаретки…
    В пустыре была странная красота заброшенности, но и что-то жутковатое было в том, что место, выглядевшее так, словно люди покинули его сотни лет назад, спряталось между главной улицей города, неглубоким мутным прудом и коттеджами, сдававшимися на лето дачникам.
    Всего только надо было вскарабкаться по крутому склону – не больше десятка футов, потом сделать несколько шагов через одичалую «живую изгородь», и в глаза тебе бил яркий свет, под ногами оказывался асфальт, и ты едва ли не вываливался в Большой Мир.
    Но там – под обрывом было странно тихо и темно, вернее как-то пасмурно даже солнечным днем. Звуки города почти не долетали до пустыря – странный акустический эффект, который можно было бы списать на его расположение в низине, но не долетали до дальних уголков пустыря даже самый громкие шумы. Никогда.
    Парк был маленьким, но в нем можно было заблудиться – по своему опыту знали Оззи и Килл, а Оззи, подозревал, что в нем можно заблудиться и по-настоящему. В него можно уйти гулять и не вернуться. Никогда. Никуда. Парк был почти как Лес, только очень маленький, совсем маленький кусочек Леса, который от этого не переставал быть таким же жутковатым.
    Наверное, у меня слишком богатое воображение – думал Оззи.
    Килл видимо тоже чувствовал что-то, потому что перестал рассказывать длинную и очень неинтересную историю про то, как его на той неделе хотели побить, и замолчал. Он вытащил сигареты, но Оззи не курил, и некоторое время они просто сидели молча – один сопел дымом, а другой всячески старался не скучать – разгребал ногой листья на земле, плевался, чуть ли не каждые тридцать секунд и теребил свои напульсники – ночь была теплой и запястья под прошитой кожей чесались от пота.
    Время от времени они прикладывались к бутылкам, третья стояла рядом, словно ждала того, кто ее выпьет, и дождалась. Если хорошо ждать то дождешься всего. Просто не факт, что к тому времени это все еще будет тебе нужно.
    - Привет парни. – сказала девушка, хотя нет, какая девушка лет 25, наверное, и семнадцатилетним приятелям она показалась взрослой теткой. Среднего роста, немного склонна к полноте, какого цвета волосы и глаза в темноте не видно, но лицо симпатичное.
    Ее звали Чарли. То есть на самом деле конечно Шарлиз, но она сказала, что ее зовут Чарли. Пила она много и еще и курила сигареты Килла. Когда бутылка ее опустела наполовину, Оззи уже собственнически обнимал Чарли за плечи, а ее рука устроилась на бедре парня. Оззи несколько раз пнул Килла в голень, но тот упорно не понимал намеков. Оззи показал ему кулак за спиной отвернувшейся на мгновение Шарлиз-Чарли. Кулак был уже тогда внушительный.
    Он трахал ее пол ночи, раз за разом валил на широкий явно многое повидавший диван, то свирепо вминал спиной в мокрые от пота простыни, то почти невесомо ласкал, а Чарли просто не ожидавшая от совсем еще молодого парня такой решительности, только глупо хихикала, когда выполняла какую-нибудь просьбу (так, подними ногу…да расслабься ты…), но глухие стоны удовольствия были неподдельными.
    Задница у нее была целюлитная, смешной белый животик нависал над ремнем брюк (пока Оззи не расстегнул этот ремень немного непослушными руками) ну и пусть… зато она была пьяной, слишком пьяной, что бы чего-то стесняться и явно изголодалась по хорошему сексу.
    Оззи прикладывался к бутылке, подходил к окну подышать, и снова возвращался к дивану, на котором раскинулась Шарлиз. На ее мелкие недостатки он уже не обращал внимания.
    Черт с ним животиком, наплевать на то, что она не похожа на тех, чьими плакатами оклеена его комната, зато ее руки сжимают его плечи, ее язык вползает в его ухо, это ее плоть раскрывается передним – горячая и влажная, готовая принять его целиком!
    Спать с Чарли Оззи не стал и ушел когда от секса и выпивки ее сморил сон.

Оценка: 9.33 / 3       Ваша оценка: