Творчество поклонников

Особняк

Добавлен
2005-11-07
Обращений
4502

© Николай Седов "Особняк"

    Когда мне бывает плохо, я вспоминаю особняк тетушки Лиззи. Я словно наяву вижу, как сквозь матовые стекла пробивается оранжевый солнечный свет, слышу по углам шорохи и пение. Сердце мое тогда наполняется тихой радостью. Я знаю: я дома. И ничто не способно в эти мгновения потревожить мой покой.
    Я уверен теперь, что в те далекие счастливые минуты сам дьявол окутывал пленительным туманом наши детские души. Гладил нежную подростковую кожу. Пробегал старческими пальцами по еще не огрубевшим соскам. Впитывал кисловатый пот. Это его голос шептался с нами по ночам из темных щелей в полу, где обитали сверчки и крысы. Говорят, нечисть умеет превращаться в мерзкую живность. Я ненавижу насекомых. Залетевший в комнату мотылек порой способен повергнуть меня в состояние отвратительного бездействия, чем-то напоминающее паралич. Лишь в особняке я впервые увидел, как членистоногие существа, населяющие обычно прелую листву и запечные проемы, перебирают лапками по молодой коже, и почувствовал смутное наслаждение. Наслаждение и стыд.
    Из окна особняка мы видели закат, всегда отвратительный и манящий, либо прожигающие плотный бархат неба искорки звезд. Внутри был запах свежей спермы, скользкие от крови половицы и пьяные крики, которые преследовали нас даже во снах.
    Мы часто рассказывали друг другу свои сны. Вы только представьте, как это здорово: проснуться посреди ночи от кошмара, еще в слезах, еще причитая “мамочка” и какую-то глупость, и услышать практически сразу стук в дверь. Вздрогнуть. Потом почувствовать еле уловимый шорох и увидеть в темноте овальное лицо девочки-белочки. Ощутить сквозь одежду нежное, лихорадочное тепло. Наливающиеся, набухающие округлости. “ Ну, что снилось?” “Жуть какая-то. Мумия в темном подвале. Она приложила палец к губам и сказала “тсс”, а я – в крик...”
    И так почти каждую ночь. Вначале – неумело, потом уверенней, но каждый раз нежно и стеснительно.
    Насилие нельзя переводить впустую. Люди – идиоты. Вначале пьют, обнимаются, а потом раздирают друг другу кожные покровы, ломают хрящи, хрящики и кости. Вот если бы к этому вопросу подходили разумно, если бы процесс причинения боли был возведен в новое искусство, в нечто из разряда эстетики, тогда войн и недоразумений было бы меньше… Так рассуждать очень красиво. Я знаю, что еще молодой и дурак. И в жизни пока мало чего смыслю. Но еще я знаю, что иногда очень хочется остановиться на улице, заслышав шорохи в кустах рядом с забором, сдавленный хрип и прорывающиеся изредка крики “помогите”. Остановиться не для того, чтобы, прислушавшись, броситься на помощь. Нет. Ощутить и разделить этот ужас загнанной жертвы. Почувствовать себя хищником. Вдохнуть ветер степей. Вы, суки, лишили меня этого! Вы своими библиями запугали ребенка, сделали из него бледного параноика. Сделать рабов из всех людей – вот ваша цель. И все язычники и нацисты правы. Они злые, жестокие, но правы. Это заговор. Но никто, никто не понимает. А когда кто-нибудь увидит и поймет, то его для начала ласково попытаются переубедить. А если не удастся, то осмеют и оплюют.
    Блажен, кто не читает. Кто не вслушивается в лживые песни. Кто слушает лишь свое тело и душу. Блажен дом моего детства. Маленький и уютный, с ласковым светом и птичьим пением. С ударами мяча о стальную сетку. С мамой, поющей “спи, моя радость, усни” и “ месяц над нашею крышею светит”. Я буду держаться за свое детство, за его слезы, краски и запахи. Не лезьте в мое детство. И ни в коем случае, никогда, не суйтесь в особняк тетушки Лиззи. Вы там не приживетесь. Там слишком много матовой субстанции, что заставляет любоваться смертью младенцев и агонией отроковиц. А на случай, если отроковицы не выдержат и умрут раньше времени, уже заготовлены алые мешки. Вуаля! И ничего-то здесь нет. Чисто. А кровь вытрем.
    ***
    Мои пальцы хорошо помнят прямоугольную кнопку звонка, старого и с одной стороны обожженного. Звук у него был на удивление мелодичным.
    Особняк и особняком-то не был, мы его так называли. Просто дом в пригороде. Да и тетушку Лиззи звали по-другому. Но кого это по-настоящему волнует? Меня лично в последнюю очередь.
    С другими подростками я познакомился вечером. Они весь день провели на пляже. А я ходил по дому. С этажа на этаж. И дышал особенным воздухом дома. Было легко и спокойно.
    Первая вошла Мариночка. По-другому я ее и называть не могу. Тело полуребенка и глаза блудницы. Волосы длинные, черные. Затем – двое парней. И еще девочка, до того в последствии тихая и незаметная, что память моя даже не сохранила ее имени.
    Были потом и другие. Приезжали невесть откуда. Особенно одна запомнилась. Самая старшая из нас. Часто ночью, лежа рядом с ней, я слушал, как она лениво, но настойчиво, похожая в эти моменты на кошку, рассказывала об издевательствах, что устраивали парни в ее селе:
    - После дискотеки, понимаешь, они пускали всех девчонок по кругу. А когда им надоедало…ну, это самое, они просто запихивали нам пивные бутылки прямо в отверстие.
    И много еще рассказывала о мужиках, своих и чужих. Один кидался на нее с ножом. Другой ее, пятнадцатилетнюю, изнасиловал, а потом приезжал к ней в село. И “спускал” в нее, как она сама выражалась.
    - Любовь тут ни при чем. Он меня просто трахал, хотя у него были жена и дети. Понимаешь, нашел себе девочку на стороне.
    Невинности ее лишил некий Женя. Она и потом с ним встречалась. Он тоже к ней периодически приезжал, “спускал” в нее. Снабжал деньгами. Этот Женя был православным. Держал посты. Ходил в церковь. И про каждого, черт возьми, про каждого из них она рассказывала чуть ли не в духе Шекспира. Такая, дескать, страсть. Такие отношения… А я лежал и слушал, и мне казалось, что настоящий парень таким вот и должен быть. Жестоким, вспыльчивым и грубым. Я пытался ее ласкать, а она, смеясь, говорила:
    - Ты как будто и вправду “любовью занимаешься”. Надо заниматься не “любовью”, а еблей, дурачок.
    Если бы вы знали, как я ее за это ненавидел. Словно внутри тиски какие-то. И страшно, и неловко. И, что самое обидное, никакой любви у меня к ней не было. Просто мне казалось, что так все и должно происходить: ласки и нежность. А она терпеть не могла поцелуи. И еще терпеть не могла, что мужики относятся к ней, как к последней б…ди
    Именно она и предложила мне впервые “поиграть”. Сказала, чтобы ночью я не раздевался и ждал условного знака. Еще сказала, что “поиграть” соберутся все.
    Ночью пошел сильный дождь. Я лежал в темноте и слушал, как он барабанит по подоконнику. Где-то внизу буйствовал пьяный дядя. Я ведь совсем забыл упомянуть, что у тети был муж. Бесхарактерный пьяница и неудачник, надирающийся, ползающий, как клоп, по ковру, и просящий прощения: “ Д-деточки, уж вы меня, старого мудака, извините.” Не знаю, как остальные “деточки”, но за себя могу точно сказать: “ Никогда.” Я ненавидел в нем практически все – его псевдоинтеллигентность, его жалость к себе. Но больше всего меня бесил дядин запах – вонь больного желудка плюс перегар.
    Прислушиваясь к воплям старого алкоголика, я почти не заметил, как в дверь постучали. Тихо. Потом появилось лицо Мариночки. Марина показала следовать за ней.
    Мы прошли по скрипучим половицам. Напротив окна, недалеко от лестницы на первый этаж находилась дверь. Мы вошли.
    Первым в нос ударил запах. Пахло потом и чем-то очень приятным, похожим на духи. Или благовония. Сандал. Ладан. Наверное, еще что-то.
    В помещении за дверью стояла тишина. Так, что слышен был дождь. Капли падали на двускатную крышу у нас над головами. Маленькие ручейки сбегали во тьму. В грязь. Здесь, в маленькой комнатке, защищенной от дождя тонким слоем шифера, я не слышал ни криков пьяного идиота, ни телевизора, ни ходиков. Была только вибрирующая дробь дождя и приглушенные раскаты грома. Наверху, очень далеко отсюда.
    Все началось как-то само собой. Мы принялись гладить друг друга. Самая старшая ( та, с которой я спал) стала читать молитвы. Вернее, не читать, а тихо-тихо нашептывать. Потом мы еще много раз проделывали это вместе, в полной тишине, слушая ток крови внутри и ощущая дыхание друг друга.
    ***
    Через две недели после той, первой, ночи дядя попал в больницу.
    Мы так и не знаем до сих пор, что произошло с тетушкой Лиззи. В тот день она, как обычно, молча прошла через первый этаж в свою комнату (вот уже который год они с дядей спали порознь). На середине пути к себе она столкнулась со сгорбленным причитающим существом. Словно не узнав, тетя обошла его и толкнула дверь уютной комнатушки, где всегда пахло старыми духами, а по стенам висели старинные картины, копии Шишкина и Грабаря. Существо замычало и принялось робко ковылять вслед за тетей.
    Все это я наблюдал из гостиной вплоть до того момента, как оба они исчезли за дверью тетушкиной комнаты. Какое-то время все было тихо. Потом раздался короткий вскрик, похожий на блеяние овцы. Может, овцы так и блеют, чувствуя, как на шее смыкаются волчьи зубы.
    Бывают моменты, когда человека посещает нечто вроде озарения или предчувствия. Вот и я сразу понял – что-то произошло.
    В ушах застучало. Но я не побежал. Я просто в меру быстрым шагом направился к комнате тетушки Лиззи. В момент, когда я открыл дверь, левая моя нога резко скользнула вбок. На дощатом полу алела небольшая лужица крови. Влево от нее уходила широкая сплошная полоса – след моей ноги в тапочке.
    Тетушка стояла на ковре. У ее ног лежал дядя. Он скрючился, как большая вонючая улитка, за исключением того, что улитки не постанывают. А эта улитка стонала. И, кажется, плакала. Я сейчас все вспоминаю и чуть не сплевываю от отвращения. А тогда просто стоял и не знал, что делать.
    Минут через пять тетя тихо прошептала:
    - Господи, прости меня, грешницу…Убила же...
    Тетушка сжимала в руках медный кувшин. Я видел: еще чуть-чуть – и она заплачет. Я был уверен, что пьяная мразь на ковре только делает вид, будто ей больно. Тетушка, все так же тихо, произнесла:
    - Давай его хоть на диван поднимем…
    Кажется, в течение тех нескольких минут она действительно верила, что убила своего мужа. И меня тогда поразило ее спокойствие. Это было спокойствие человека, принимающего свою жизнь такой, какая она есть, подобно истинному христианину. Просто неземная умиротворенность.
    Пока мы поднимали дядю на диван, он кряхтел и хныкал. Из носа у него широким ручьем стекала кровь. Смешиваясь с соплями и пузырясь на губах, она капала прямо на ковер с цветной вышивкой – олени, цветы и еще какая-то дребедень.
    Потом тетушка пошла вызывать скорую…
   
    …Убейте меня медленно. Здесь очень жарко. И воздух за окном – жаркий. Я не проверял, но уверен – там просто пекло. Вмиг вспотеешь. Я медленно умираю. “Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет…” Вот так. Нытье, конечно. Очень страшно все. Кровь дядюшки.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: