Творчество поклонников

Мотя

Добавлен
2005-10-14
Обращений
4449

© Евгений Волард "Мотя"

    Навещают часто, не забывают старуху…
    Баба Надя вошла на кухню, по инерции положила пакетик с корицей на стол, хотя сердце обмерло и ухнула в чёрную пустоту ещё в дверях. От безмолвного ужаса потекли слёзы, обильные, но какие-то холодные. Она оперлась о стену — иначе бы просто упала, — судорожным усилием отняла руки от лица. Она страшилась своего возможного крика. Страшилась даже больше, чем короткого слова выведенного на рассыпанной по столу муке:
    МОТЯ.
    Если она сейчас закричит, случится что-то ещё более ужасное. И баба Надя не издала не звука, но нутро её трепетало как одинокий листик на промозглом осеннем ветру.
    Неуверенной поступью баба Надя пошла к соседке. Пусть та посмотрит и скажет, что она об этом думает. Никитична порядочная язва, но голова у неё всегда светлая. Сама же баба Надя думала о том, что в надписи не было ни одной бороздки, какие бы обязательно оставил палец. И сама себе поясняла: потому что слово (имя!) написано было не человеческой рукой.
    Софья Никитична так всполошилась видом своей подруги, трясущейся и бледной, что наотрез отказалась идти куда бы то ни было, пока та не выпьет кроволола, который бывшая учительница почитала лекарством от всех старческих хворей, и не расскажет ей всё по-порядку.
    — Так я и знала, что неспроста ты ко мне сегодня заявилась, — прокомментировала Софья Никитична историю с антенной. — Мне тоже мой в каждом шорохе чудился. Уж десять лет, а всё иной раз хочется гаркнуть, чтоб починил наконец кран в ванной: дрянь такая, капает и капает.
    — Так ведь твой-то на муке не расписывался, — жалобно хныкнула баба Надя.
    — Ну, пошли почитаем, чего с того света пишут.
    Как и ожидала Софья Никитична, ничего на столе не было, мука и та большей частью была на полу. Проворчав, что нельзя так в наше время с продуктами, она зажгла газ, поставила на конфорку сковородку. Баба Надя не смогла безучастно наблюдать как на её кухне хозяйничает другая женщина, пусть и ближайшая подруга. Добавила в тесто корицы, успела подмести. Она знала, что до этого пол был чистым, но не хотела начинать всё по новому кругу. Никитична ей не поверила раньше, не поверит и сейчас.
    Вдвоём блины пекутся и быстрее и веселее. К концу стряпни баба Надя уже достаточно развлеклась, чтобы смеяться над рассказами Никитичны о своём правнуке.
    Попили чаю, где-то между блинами пропустили по маленькой, обсудили вчерашнюю серию «Талисмана любви». Ох, горюшко, и этот сериал кончается! Потом Софья Никитична ушла к себе, а баба Надя, чтобы скрасить ожидание невестки с внуком, спустилась на один этаж к Сереже, угостить того блинчиками — пусть помянет старика — и пожаловаться на запортачивший телевизор.
    Сергей оказался дома, поблагодарил за блины и пообещал зайти на днях, когда у него будет свободное время, но до того странно посмотрел на бабу Надю, что той стало не по себе и она поспешно ретировалась.
    Скоро пришла Вика, а вот Толик, не смог: у него в медицинском институте была сейчас очень ответственная пора — сессия. Он слал большой привет и извинялся за своё отсутствие. Баба Надя было раскисла, но пятьдесят, а потом и ещё раз пятьдесят грамм поправили дело.
    Немного поговорили о каких-то общих вещах, вспомнили за блинами со сгущёнкой о деде, а с него перешли на другого, более давнего покойника — Дмитрия, сына бабы Нади и недолгого мужа Виктории.
    — Не повезло тебе с ним, — каялась баба Надя, — с непутёвым. Нельзя так говорить, но и мне с ним не повезло. Он раз прямо высказал, что мне был нужен не такой сын, а ему — не такая мать. И ведь прав был, даром что пьяный. Всё чего-то ждал от жизни, чуда, что ли, какого-то. Золотую рыбку иль джина с тремя желаниями — не знаю. Потому и женился поздно…
    — Мама, не надо, — успокаивала Вика, — полно вам душу травить. У нас с Димой было несколько хороших лет — вот о чём помнить нужно.
    — А я помню, что он с любовницей в гараже от машины задохся! И никогда ему этого не прощу!
    — У него были свои слабости, — Вика грустно улыбнулась.
    — И Бог его за это покарал! — баба Надя разбушевалась не на шутку. — Иной раз, прости Господи, думаю: и поделом тебе! Такой сын замечательный растёт, жена — красавица, а ты блудишь!
    — Ну всё, мама, всё… Блины у вас просто пальчики оближешь. Толька мне всё время говорит, что готовить мне у вас ещё учиться и учиться.
    Баба Надя встрепенулась, на сердце у неё потеплело.
    — Ты ему гостинец-то возьми, когда пойдёшь. Пусть вечером деда помянет. Да в гости пусть приходит, как со своими экзаменами управится. Трудные поди?
    — Завтра не очень. Психиатрия у него хорошо идёт.
    Что-то лукавое блеснуло в глазах Виктории, но она быстро отвернулась к плите подлить себе чаю и баба Надя ничего не заметила.
    Популярной песенкой зазвонил мобильник. Виктория коротко с кем-то переговорила, сказала: «Хорошо». Баба Надя с вялым любопытством проследила за всеми манипуляциями невестки с маленьким телефончиком, потом вернулась к старой теме:
    — Соскучилась уж мочи нет, — вздохнула она. — Вот тут даже с балкона его увидала. Обрадовалась, побежала встречать, а только зазря у дверей прождала — никто так и не поднялся. Слепая совсем стала…
    — Просто обознались, с кем не бывает?
    Через полчаса невестка стала собираться. Разными вопросами бабе Наде удалось задержать Викторию ещё минут на двадцать. Вика добродушно посмеивалась над старческими хитростями и потихоньку продвигалась к выходу. Несколько минут они поговорили в коридоре, баба Надя сложила в целлофановый пакет все оставшиеся блины — Толику чай попить, наказала разогреть с маслом, Вика обещала позвонить, и они тепло распрощались.
    Баба Надя вышла на балкон, чтобы помахать невестке рукой. Какая она у неё всё-таки хорошая! Красивая, всё ещё молодая… а Димка был дураком!
    Она вернулась в квартиру с мыслями о том, что Бог в равной мере даёт и забирает. Ещё бы капельку объяснений к Его действиям, думала баба Надя, и всё было бы намного проще, а так приходится своим умом постигать Его замыслы. Смешно, если Он ни причём. Грустно, если Ему всё равно. Страшно, если Его вообще нет.
    На кухне звякнуло что-то упавшее. Баба Надя вздрогнула и пошла разбираться. Что сегодня за день такой? Годовщина!
    На полу лежала чайная ложечка, которой Вика брала сгущёнку и которую оставила на блюдечке. Как же она из блюдечка-то вывалилась? Баба Надя подняла и бросила её в раковину. И тут же с полки, оглушительно грохнув о табуретку, свалилась старая металлическая кружка, которую дед предпочитал всем бокалам и стаканам. Завертевшись волчком на паркете, она медленно заползла под стол, где вскоре замерла, будто в ожидании.
    — Ты умер, — прошептала баба Надя. — Умер!
    Смачно чавкнув разеваемой пастью, внезапно открылась дверца холодильника. Он дернулся, словно, как солдат, собирался шагнуть из строя. Кастрюля с супом, отпихнув мешочек с покупной редиской, выскользнула из глубины и выплеснула своё содержимое частью наружу, а частью в сам холодильник, потом с неуверенной медлительностью преодолела крайний барьер полочки и вывалилась на пол.
    Дед никогда не жаловал супы, налегая всё больше на каши и салаты.
    — Ты умер! — громче произнесла баба Надя.
    Пятиться ей было больше некуда, хотя она едва ли осознавала, что мелкими шажками отступает назад. В поясницу врезался подоконник, ноги до боли вжались в батарею. Вдруг дрогнула масса воздуха, как бывает, когда где-то в квартире закрывается дверь. Волосы на руках бабы Нади встопорщились, на голове шевельнулись как от ветра, но никакого ветра не было, даже слабого сквозняка. Она была на кухне не одна.
    — Ты должен был умереть! Пришло твоё время! Тебе не могли помочь… — ей удалось не сорваться на крик, но это было очень трудно.
    В холодильнике погасла лампочка, стихло его привычное урчание. Баба Надя ощутила, что это ушло. Перекрестилась сама, потом перекрестила четыре угла кухни. Её руки дрожали.
    Настоящий страх пришёл только сейчас. Баба Надя опустилась на табуретку и завыла, отчаянно зажимая себе рот, чтобы не заголосить. Она рыдала без слёз и всхлипываний, как никогда в жизни, мычала в крепко прижатые к лицу ладони и мотала головой, отказываясь верить.
    Не может быть. Не может быть. Не может быть.
    Он умер. Три года назад. И до этого был мёртв четыре месяца. Лютый был, потому что хотел ещё пожить. С каждым днём становился всё злее и злее — становился мертвее. Ел всех поедом, в то время как его самого съедал рак.
    Лекарства помогали мало. Даже присланные дочерью из Москвы не дали ожидаемого облегчения. Дед страдал от кошмарных приступов боли и ничего с этим нельзя было поделать. В больнице его однажды укололи морфием — боль ушла, но врачи «скорой помощи» таких уколов не делали, а в больницу деда больше не брали.
    Четыре месяца бессонного ада, четыре месяца невыносимых страданий — она безропотно разделила их со своим Мотей. Отвлекая его, рассказывала ему их семейные истории, будучи обруганной последними словами, переодевала его в чистое. Четыре месяца бок о бок с «живыми мощами», казалось, она обречена жить в могильном склепе с покойником, который не желал покидать мир живых. Порой путая день и ночь, порой пребывая в уверенности, что это она умирает, порой уже почитая себя на том свете, баба Надя прошла всё до конца. А конец был страшен.
    Последний приступ вытянул деда в пульсирующую болью струнку. Потом пришла дрожь, голова запрокинулась, с губ сорвался звук, который долго преследовал бабу Надю по ночам:
    — …ыыыыыыыыыы…
    Она метнулась к телефону, но вдруг остановилась. Сначала мысль, закравшаяся к ней в голову, показалась святотатственной. Как это хватит? Разве она может это решать? Нет, не её это забота — Господа. Однако неожиданная уверенность продолжала удерживать её руку, повисшую над телефонной трубкой.
    Хватит!
    На чужих ногах она вернулась к койке деда, скорее упала, нежели присела к нему в изголовье. Руки нашли его лицо, стали гладить. Он уже хрипел, но свет в глазах ещё оставался и эти глаза ненавидели её за решение не вызывать «неотложку».
    — Мотечка, Мотечка, прости меня… Пора тебе, пора, родной… Хватит мучаться… Это ведь уже не жизнь… Всё кончилось, пора… Мотечка…
    А дед хрипел, хрипел, хрипел, сводя её с ума ужасно живыми глазами. Казалось, все крохи энергии, что ещё теплилась по закоулкам его растаявшего тела, стеклись воедино, чтобы он мог так смотреть.
    — Мотечка, умирай. Умирай, родненький.
    Совсем не к месту она подумала, что у деда ужасно большие уши, с необыкновенной ясностью рассмотрела жёсткие колечки полуседых волос, растущих прямо из ушных раковин.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: