Творчество поклонников

Мотя

Добавлен
2005-10-14
Обращений
4444

© Евгений Волард "Мотя"

    Господи, какая глупость! Он же умирает у неё на руках!..
    Дед отошёл через четверть часа, последний раз вздрогнул — через двадцать пять минут. Баба Надя никому не обмолвилась словом, что обожгла руку, прикрывая его глаза: сама со временем потеряла уверенность, что это случилось именно в тот момент (может, к плите где неосторожно прислонилась или ещё где), да и как такое людям рассказывать? Не обмолвилась и о жутких мыслях, что нашёптывал ей внутренний голос: а вдруг с болезнью деда всё было не так безнадёжно, как говорили врачи, нужно было просто переждать кризис?..
    Наконец она смогла успокоиться. Сходила в ванну, с опаской переступив через суповую лужу, потом стала прибираться на кухне. Холодильник разморозился, так что заодно помыла и его. Закончив с кухонными делами, подумала и решила вернуть антенну на телевизор. Даже улыбнулась про себя: чем дед не шутит! Хотела пропылесосить палас и уже собрала пылесос, но вспомнила, что нет электричества.
    Посидела на диване, сложив руки на коленях. Вязать было темно: вечер уж и небо весь день тучи бороздят. Повозилась с пультом телевизора, кляня окаянные кнопочки, пока не охнула с досадой: электричество же! Какая, однако, память дырявая. Подмела.
    Всё было чисто, всё было прибрано. А главное: всё было тихо.
    Без телевизора стало тоскливо. В самом-то деле, пора бы уж этим ремонтникам разобраться! Счётчики они проверять не забывают, чуть припоздаешь — тут как тут и оплатить требуют, и пеню насчитывают, а сами вон работают ни шатко ни валко. Два часа разобраться не могут.
    Тут бабу Надю осенило. А вдруг это только у неё? Может из-за этого… ну, из-за этого?
    — Если б ты не пришла, то я б к тебе явилась, — обрадовалась гостье Софья Никитична. — Уже собиралась… Во всём доме свет есть, только наш подъезд тёмный. Звоню в ЖЭК, так, мол, и так, а он тоже куда-то позвонил, а потом мне: на линии никаких повреждений, проверьте пробки на щитке. Я ему: молодой человек, не хамите. Я хоть и прабабушка, а из ума ещё не выжила. Всё, говорю, у себя проверила — всё в порядке. Это, говорю, у вас. А он опять своё: на линии повреждений нет. Хам! И знаешь что? Я его послала!
    Баба Надя засмеялась, она часто восхищалась пробивной подругой. Сама-то ведь даже пробок проверить не додумалась, а та уже успела поскандалить с ЖЭКом.
    — Так потом к Сергею спустилась. Выручай, говорю, друг сердечный, скоро «Талисман любви»… Ковыряется где-то теперь. Хороший мальчик.
    Свет дали за десять минут до сериала, когда подруги уже начинали нервничать. Софья Никитична ещё раз звонила в ЖЭК, но никто не взял трубку: кончился рабочий день. Она клятвенно пообещала, что этого так не оставит, и баба Надя в этом ничуть не сомневалась.
    Они посмотрели «Талисман», обсудили серию, по обыкновению повозмущались неудобной сеткой вещания, когда сериалы разных каналов идут в одно и тоже время, поговорили о чём-то ещё не столь важном и разошлись по домам, вернее, баба Надя вернулась к себе.
    Войдя в прихожую, она надолго замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. Весь вечер она боялась этого возвращения, однако не рискнула поделиться этим с подругой. Никитична часто бывала резка в суждениях, а бабе Наде не хотелось услышать в свой адрес что-нибудь вроде «старой маразматички», а то и того хуже.
    Теперь она сожалела, что не привела подругу с собой. Пусть по какому-нибудь пустячному поводу, но только чтобы не нащупывать в тёмном одиночестве выключатель.
    В прихожей вспыхнул свет и все сожаленья сразу отступили.
    Баба Надя прошла на кухню. И здесь свет явился избавителем тревог. Вот так бы всегда освобождаться от всего ненужного: один щелчок и проблема долой. Баба Надя включила свет в зале…
    Она решила было, что её обокрали: вещи с антресолей разбросаны по полу, почти все шкафы распахнуты, но хрустальная посуда из стенки почему-то аккуратно расставлена по полу в форме большого овала, который занимает практически весь палас. Овал так похож на лицо… его лицо…
    И вещи… они как будто вовсе не разбросаны… они… сложены в слово…
    МОТЯ.
    Неведомая рука
    (Почему неведомая? Она ведь знает, чьё это послание!)
    в её отсутствие расписалась на полу.
    Шок оказался слишком сильным. Баба Надя обмякла, потеряв сознание.
    …Очнулась она под звуки нестройного перезвона, словно где-то совсем рядом помешивали напиток с кубиками льда. Ей нравилась эта странная музыка, пока она не выяснила её источник.
    Дед воевал всего несколько последних месяцев, что, однако, давало ему право на каждый юбилей Победы получать медали. Теперь эти медали, бережно хранимые на алой бархатной подушечке подле его фотографии в серванте, бренчали, будто кто-то без конца ворошил их.
    Часы прошипели двенадцать.
    Значит, определила баба Надя, она была в обмороке не менее двух часов. Сил едва хватило взобраться на диван, набросить на себя покрывало… и не закричать.
    Свет в комнате мигал, иногда почти гас, вспыхивая потом с новой силой. Что-то, как будто бы под полом, царапалось и шаркало, точно издалека доносились шаги пожилого человека. Со всех сторон слышались шорохи сдвигаемых вещей, словно бы некто, долго пробывший в отлучке, притрагивался к ним с целью возобновить воспоминания.
    Снова упала с телевизора домашняя антенна. Баба Надя взвизгнула и только тут поняла, что уже давно что-то бормочет:
    — Ты умер, ты умер, ты умер, ты умер…
    Она заставила себя прекратить, но столь навязчивым было ощущение, что она лишилась какой-то защиты, что через минуту опять зашептала:
    — Ты умер, ты умер, ты умер, ты умер…
    На улице загромыхала гроза. Послышалось страшное:
    — Ыыыыыыыыыыыыыы!
    — Ты умер! — крикнула баба Надя в сторону окон.
    Крикнула и спохватилась: кричать нельзя! Можно только потихоньку.
    — Господи, прости меня грешную… ты умер, ты умер, ты умер… избавь от лукавого… ты умер, ты умер, ты умер… вручаю тебе свою душу… ты умер, ты умер, ты умер… искупил кровью своей… ты умер, ты умер, ты умер… не убоюсь никакого зла… ты умер, ты умер, ты умер… чаша моя преисполнена… ты умер, ты умер, ты умер… во имя Отца и Сына… ты умер, ты умер, ты умер…
    Низко над домом прокатился гром. В зловещем рокоте клубились грозные слова:
    — Мотя идёт к тебе!
    В серванте подушечка с медалями, пошатываясь, встала на ребро и прислонилась к стеклу, будто бы наблюдатель за ограждением приблизился ближе, чтобы лучше видеть. Каждая медаль была злобным, ненавидящим глазом, чей взгляд обжигал даже на расстоянии. Баба Надя зажмурилась, не в силах вынести этого дьявольского взора.
    Небо громыхнуло два раза подряд.
    — Мотя идёт к тебе! Мотя идёт за тобой!
    — Ты ууу-мееее-р! — простонала баба Надя.
    Свет вновь стал ярким, вернее нормальным, но после былой тусклой немощности он ослепил на секунду даже сквозь сомкнутые веки.
    Баба Надя открыла глаза, в которых теперь отражалась затравленность и какая-то обречённость. Она села на диване, бездумно глядя на вещи на полу.
    МОТЯ.
    — Я думала, что ты умер, — тихо сказала она. — Прости.
    Часы шикнули один раз.
    Вдруг вспыхнул экран телевизора. Снизу из левого угла в правый побежала зелёная строчка нарастающего звука. Экран заполонило уродливое лицо разлагающегося трупа, сквозь прогнившие серые щёки виднелись зубы. Он тянул свои тонкие, длинные, скрюченные пальцы к ней и хрипел, хрипел, хрипел.
    Небо грохотало ему в унисон, в стёкла барабанил дождь.
    С экрана телевизора на неё смотрел мёртвый дед.
    Мотя пришёл к тебе! Мотя пришёл за тобой!
    Полыхнула молния. Баба Надя вскочила на ноги. Она была в центре ада — в хрустальном овале рюмочек, вазочек и блюд, — а с обеих сторон ревела преисподняя: гром и молния за окнами и скопища мертвецов с экрана. Новая молния высветила мертвеца на балконе. Значит, они уже и там!
    Баба Надя больше не могла удерживать в себе крик.
    — ТЫ УМЕР! И Я РАДА! ДА! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ РАНЬШЕ МЕНЯ, ЧТОБЫ Я МОГЛА СПОКОЙНО ПОЖИТЬ! ГОДЫ БЕЗ ТЕБЯ — ЛУЧШИЕ В МОЕЙ ЖИЗНИ!
    Она стала расшвыривать ногами одежду, разрушая ненавистное имя. Какая-то рубашка попала ей в руки и она с треском разодрала её надвое. Схватила с пола тяжёлую хрустальную посудину и швырнула ею в алчущих плоти мертвецов. Кинескоп телевизора взорвался резким хлопком без пламени и дыма.
    — ТЫ УМЕР! ТЫ УМЕР РАНЬШЕ! УХОДИ, У МЕНЯ НЕТ ДЛЯ ТЕБЯ СЛЁЗ!
    Свет мигнул и из яркого сделался сдержанно матовым. В шкафу секретера корябнулось, за стеклом шевельнулась подушечка с медалями, от её движения упала фотография деда.
    — ГДЕ ТЫ?!
    Баба Надя стремительно метнулась к секретеру. У неё не было терпения возиться с ключом, она сразу дёрнула за ручку, выдирая хлипкий замок.
    На верхней полочке шкафа таблетками было выложено «МОТЯ». Одним взмахом руки они были сметены. В стекле секретера баба Надя увидела отражённое движение за спиной, резко обернулась, яростно вопя проклятия.
    Часы тянули к ней свои цепочки-щупальца с металлическими сосновыми шишками на концах.
    Красная пелена заволокла взор бабы Нади. Она сорвала часы со стены и в бешенстве растоптала их, потом ринулась по квартире, круша налево и направо мебель и вещи. В двери долбили новые мертвецы, но она их не боялась. Она ждала, когда они ворвутся, чтобы схватиться с ними насмерть. Пусть среди них окажется тот, которого она однажды схоронила. Только теперь она не оставит всё на произвол природы, а рассчитается с ним самолично.
    Двери выломали лишь под утро…
   
    * * *
   
    Карета «скорой помощи» отъехала от подъезда, притормозила перед выбоиной в асфальте у газгольдеров и скрылась за углом дома.
    Анатолий отошёл от окна. Его чуть-чуть покачивало: чтобы не простыть он выпил стакан разведенного градусов до шестидесяти медицинского спирта. Серёгина рубашка ему была мала, шею и подмышки уже натёрло, чужие трико отчаянно пузырились на коленях и обвисали на заду да и вообще являли собой настолько жалкое зрелище, что не могли не вызвать улыбки… но в нём вызывали отвращение. Подшофе и в подобном прикиде Анатолий чувствовал себя пропившимся алкоголиком.
    В комнату вошёл Сергей.
    — Толян, ещё будешь?
    Анатолий отмахнулся, что Сергея ничуть не обидело, напротив, обрадовало. Ему же больше достанется! Честно говоря, там спирта осталось только рот прополоскать, но спросить-то он должен был. А мог и не спрашивать. За его труды с ним ещё не рассчитались, а пол-литра в этом контексте даже на аванс не тянули.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: