Творчество поклонников

Шоу Гаспара

Добавлен
2009-06-05 01:38:55
Обращений
7410

© Янина Логвин "Шоу Гаспара"

    Выходные прошли лучше, чем я ожидал (куда лучше!), но я выдохся и, честно говоря, немного подустал от Наташкиной трескотни. Добившись от неё всего, чего я мог хотеть, мне нужен был лишь отдых и не более того.
    - В следующий раз, идет? – примирительным тоном сказал я и вытащил из-за пазухи её руку.
    На высоком крыльце учебного корпуса вновь показались люди. Все напряглись.
    - Пять! – дверь открылась, и в большом проеме показался ослепительно белый, как снежные горные вершины Альп, роскошный бюст буфетчицы Зои. Тридцатишестилетней матери одного из стоявших на крыльце и куривших в рукав студентов. Пригрозив сыну кулаком, мать втащила упиравшегося сына-первокурсника внутрь и вместе с ним скрылась за дверью.
    Грустно глядя на обитую широкими медными пластинами дверь, отрезавшую от мира едва явившуюся его взгляду Венеру (достойную лишь кисти Рубенса), Димон, взъерошив свой затылок, поднял брови и мечтательно присвистнул, а Сашка горько и тяжко вздохнул: - Вот это женщина! – после чего проговорил:
   
    Как строчка позабытого куплета,
    Едва родившись – умерли слова.
    Мечта мелькнула и исчезла где-то,
    Так своего поэта не найдя…
   
    Прочертив в воздухе пышные женские формы, и хлопнув себя по животу, Сашка нетерпеливо заерзал на скамейке, потер ладони и сказал, быстро взглянув на друга:
    – Ну, держись Креймец! Твоя очередь. Ну…ну…ну…- его кулаки сжались, - есть, шесть!
    Дверь вновь шумно распахнулась и на крыльце показался ни о чем не подозревающий физкультурник, тренирующий университетскую баскетбольную команду. Перекинув с одной руки в другую оранжевый мяч и натянув пониже кепку, мужчина, обменявшись со стоящими возле входа студентами парой-тройкой приветствий, пружиня мускулистые ноги, отправился на стадион.
    - Оп-паньки! Димон! – радостно заорал Сашка, вскакивая с места и хлопая друга по плечу. – Это ж, сам Давыдыч! Твою мать, Креймец, Давыдыч! Да-а, разложил тебя сегодня пасьянс, дружбан! Разложил по самые яйца!
    Старина Димон громко чертыхнулся и едва не заскулил от отчаяния.
    - Вот лажа, блин! – сплюнул он в траву и, вскинув к лицу кулак, обвел нас игриво свирепым взглядом. – Хоть одно слово…хоть одно…
    Девчонки не выдержав, засмеялись.
    - Ну что ты Димочка, в твоем случае, словом горю не поможешь.…Разве что операция по смене пола в силах что-то решить…
    Саня, рад стараться, манерничая, втянул в себя щеки и, приставив к внешним уголкам глаз оттопыренные мизинцы, запел, хлопая ресницами:
    - А я люблю во-оенных, кра-асивых, здоро-овенных…
    - Ну, все, хмырь лесной! - не на шутку взъелся на друга Креймец. – Сейчас ты получишь свою каргу! Семь!
    - Семь! – вслед за другом выкрикнул Леший и, взглянув на крыльцо, в резком движении согнул руку. – Yes! Yes! Yes!
    На улицу вышла симпатичная блондинка. Перекинув сумочку через плечо, девушка достала мобильный телефон и, громко щебеча, грациозно спустилась с крыльца. Улыбнувшись нам с пониманием, она, цокая каблучками и покачивая стройными бедрами, завернула за угол корпуса и, махнув на прощанье рукой, скрылась.
    - Ну почему?! – только и смог выдавить из себя поникшим голосом Димон, глядя на белозубый оскал друга. – Ну почему Леший тебе всегда прет, а?! – недобро спросил он. - Почему?! Ты ж не рыжий…
    - Нет, - Саня засмеялся, - я просто везучий, старик! И в своей наглости – нэотразым! Девчонки это чувствуют. Чувствуют, понятно! – поделился он секретом. – Особенно такие породистые, как та, что свернула за угол. Редкий экземпляр…
    - Не слушай его, – не сдержалась Ксения, косясь на довольное лицо друга. - Этот везучий подлец, Димочка, рыжий по призванию и дурак по определению! А это - как талант; как родимое пятно. Или есть, или нет!
    - Что-о? – только успел возмутиться Сашка, как подруга вновь прервала его.
    - Он как рождественский заяц, отчаянно сражающийся за приз зрительских симпатий. На утеху другим, всегда готов жрать дармовую морковку! Жрать до тех пор, пока шрапнель из его дерьма не покроет с головой все и всех вокруг! Знаешь Лешенко, - насмешливо процедила Ксения через секунду, кидая на друга через плечо гордый взгляд: - ты жри да смотри не тресни от счастья, запихаясь прущей халявой! Такого стыда – как твоя удача - мне не пережить!
    Услышав это, мы все дружно вжали головы в плечи и отвели взгляды от вмиг вспыхнувшего Сашки. Попадать под перекрестный огонь ревнивой парочки – никому не хотелось. Выдержав паузу, Димон как всегда первым поспешил на помощь другу.
    - Нет, подружка, ты не права, - миролюбиво сказал он девушке. – Я думаю, наш поэт просто треплется, а на самом деле он заговор знает какой. Ну, вроде: «На везение», или «Счастье в руку». Ведь знаешь, Санек?! – с нажимом спросил Креймец и пнул друга ногой. – Колись!
    После недолгого раздумья и внутренней борьбы, Сашка, поморщившись, сделал умное лицо и важно кивнул:
    - А то! Я такой! Я знаю! Правда знаю, Ксюш! – чистосердечно признался он подруге и, в попытке обнять её, придвинулся ближе.
    Ксения откинула от себя руку и отодвинулась. Но борьба была короткой. Сашка насильно привлек к себе упирающуюся девушку и прошипел: - Ох, и злая ты Ксюшенька сегодня, ох и злая. Как мегера! – он многозначительно взглянул на Креймеца. - А ты говоришь Димон, что мне прет.… Все! - Леший обреченно склонил голову к плечу девушки и подмигнул нам: - Мне капец! Кранты…
    После недолгой возни и уговоров, Сашка, ухитряясь, все время держать под наблюдением входную дверь учебного корпуса, вернул расположение Ксении. Но, едва успев чмокнуть девушку в щеку, вновь с криком вскочил с места, уставившись на широкое крыльцо:
    - Восемь! Марго! – радостно сообщил он, повернув ко мне потрясенное лицо. - Макс! Марго! Ах ты, хрен моржовый, Ритка – паразитка! Сделала нас всех…
    - Кто? – оторвав взгляд от погрустневшей Наташки, я, едва взглянув на крыльцо, почувствовал, как мое сердце предательски трепыхнулось, ухнуло, и камнем слетело в бездонный колодец. – Кто? – после минутной паузы, шепотом, глупо повторил я, и не мигая уставился перед собой.
    На пороге корпуса стояла Рита. Маргарита Слаева. Стояла и, щурясь от солнца, смотрела в нашу сторону своими близорукими глазами.
    «Не может быть» пронеслось у меня в голове, прежде чем сердце забилось вновь. «Глупо, как глупо, игра конечно, но…я сам сказал восемь, сам».
    Я знал Риту сто лет. Мы выросли в одном дворе и, начиная с детсада, школы, университета, следовали по жизни рука об руку. Точнее жизнь, не сговариваясь, выбирала нам одну дорогу из тысячи, по которой мы двигались в одном направлении, но неизменно по разным обочинам. Неизменно…
    Рита Слаева была моей первой в жизни симпатией, моей первой любовью. Именно по её улыбке тосковало мое детское сердце, когда грипп или простуда сваливали меня в постель, отрезая от внешнего мира и лишая возможности делить с ней коробочку мелков, пачку фломастеров или цветную раскраску. Красивая темноволосая девочка с белыми бантами и большими серыми глазами, смотрящими на мир смело и уверенно, мне кажется, родилась раньше меня во мне самом и осталась навсегда.
    Я вспоминал о ней даже в те годы, когда терял её из виду. Точнее - я и не забывал её.
    Когда мы учились в третьем классе, родители Риты трагически погибли в авиакатастрофе, вмиг превратившей девчонку из обласканного, единственного ребенка в семье, в практически круглую сироту. Заботу о ней взвалила на свои согбенные плечи полуслепая, полуглухая прабабка, приехав и забрав её с пожитками в другой конец города.
    Я скучал о ней. Скучал все семь лет, что мы не виделись. И вот, неожиданно, мы встретились в университете…
    Время прошло и это была уже не та Ритка которую я помнил: стройная смеющаяся длинноволосая девчонка из моего детства, но она по-прежнему волновала меня. В новой Рите было девяносто килограмм веса и ступала она по жизни тяжело и с опаской. Прабабка, в далекие двадцатые родившаяся под Полтавой, прожившая нелегкую жизнь и пережившая голодомор, Освенцим, и своих детей, больше всего в своей жизни боялась одного - голода. Боялась, потому и заставляла девочку есть досыта. Всегда.
    Куда делись легкие завитки её волос? Игривые ямочки на щеках? Едва проклюнувшиеся на носу и тронутых румянцем щеках веснушки? Кроме туго затянутого валика на затылке и высоко вскинутых бровей, на её бледном лице не на чем было остановить взгляд. И только глаза были те же, хоть и плотно, плотно задернуты занавесью отрешения. Но я видел их. Видел настоящими и потому злился, чувствуя незримо пролегшую между нами нить, заставляющую нас вспыхивать при любом упоминании друг о друге, при любом столкновении. Ну почему? – спрашивал я себя. - Ну почему эта толстуха задевает меня? Какого лешего я так реагирую? Ни я, ни она, за три года учебы в университете так и не признались никому в нашем с ней, отнюдь не шапочном знакомстве. Словно соблюдая негласный договор, мы снова и снова избегали друг друга, - если могли. Если нет, то, поймав взгляд, удерживали его, сколько хватало сил и, рвя сердце (я-то точно), расходились в разные стороны. Сколько можно? – опять задавал я себе вопрос завязывая новые отношения с очередной девушкой и через короткое время без сожаления разрывая их. Сколько? Почему? и не находил ответа.
    - Эй, Наташка, точи когти! – весело хохотнул Саня, увидев, как Рита вскинула на плечо сумку и сделала в нашу сторону пару неуверенных шагов. – Девочка, ты хотела откровения? – спросил он мою подругу. – Получай! Кажись, Марго собралась топать сюда!
    - Японский бог с фэйсом Марлен Дитрих, стопудово собралась, Леший! – поддакнул Димон, с интересом наблюдая за приближающейся к нам Марго и за её покачивающейся при ходьбе грудью. - И топает!
    - Чего тебе красавица! – через минуту спросил он Риту, когда она размеренным шагом подошла к нам и окинула всех безразличным взглядом. - Уж не меня ли ищешь в толще людской?
    С далекого времени, с того времени, когда мы все первокурсниками пришли в университет, а может и того раньше, эти двое на дух невзлюбили друг друга. И причиной тому была, как ни странно, не обыкновенная человеческая антипатия, а далеко пролегшая родственная нить.
    Если я не ошибался, отец Димона приходился давно почившему Риткиному прадеду чуть ли не внучатым племянником и баламутить эту седьмую воду на киселе, по известной лишь ему причине, не желал. Открылось это мне совсем недавно, но все равно не объясняло ничего.
    Рита как всегда за словом в карман не лезла. Остановив взгляд на Креймеце, она сказала:
    - Верно мыслишь. Тебя юродивый.
    - Что нарисовалась, Марго?
    - Да так, - Рита пожала плечом. - Пришла выразить восхищение твоей долговязой фигуре, органично воссоединившейся с парковой скамейкой.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: