Творчество поклонников

Heccrfz bcnjhbz Cnbdtyf Rbyuf

Добавлен
2009-08-10 03:53:18
Обращений
3384

© Ринат Фарафутдинов "Heccrfz bcnjhbz Cnbdtyf Rbyuf"

    Скромная большегрудая шлюшка заговорила о вкусе спермы.
    - Она ведь разная на вкус веришь?! Бывает очень вкусная. Бывает кислая и противная. Эт от человека зависит. Смотришь порой человек статный, богатый, ухоженный, а сперма кислятина водянистая. Но главный рецепт счастья это апельсины.
    - Апельсины, - прервал её я.
    - Да, апельсины, - просто ответила она и продолжила, - нужно накормить мужчину ими часа за два до этого самого, очень вкусно получается, - закончив, она мечтательно улыбнулась.
    - Так какой клиент будет два часа ждать, чтоб с тобой потрахаться, - уверенный в своей правоте сказал я. Да и вновь эта её скромность - «этого самого», кхе шлюха могла бы быть и циничнее.
    Но рыжая и не собиралась со мной соглашаться.
    - Постоянные клиенты заботливые люди перед тем как ко мне приехать наедаются апельсинами, веришь нет?! – она рассмеялась девичьим заливным смехом, - а один шутник однажды специально лимонов с сахаром объелся, так у меня во рту от его спермы все огнем горело.
    - И почем у тебя такая услуга?
    - Двадцать баксов.
    - Смешная ты, сперма сомелье.
    - Эт ты смешной за временем совсем не следишь, за жизнь со мной треплешься.
    - Время мой враг, как соперник по поединку в джиу-джитсу.
    - Эт американское что-то да?!
    Я усмехнулся.
    - Нет, эт бразильское. Борьба такая без бросков. Мужики валяются в партере. Мнут друг друга. Пытаются ногу скрутить, шею сдавить и так далее. Но делают они это так утомительно, так нудно, что время будто раскатывается скалкой как тесто.
    - Угу, а то был тут на неделе американец, так кончина у него …
    Сказав это рыжая вновь залилась краской. Я улыбнулся и погладил её по голове. Она продолжила.
    - Ну в общем, на вкус он был, как картошка фри. Представляешь? – восторженно спросила она.
    - Мы это то, что мы едим, - сказал я. Жаль, что ты детка поняла это таким нелицеприятным способом, подумал я про себя.
    Она обняла меня, посмотрела мне в глаза и сказала:
    - У тебя красивые губы
    Причем сказала это так отчаянно и безнадежно нежно, что я обомлел.
    - Клиенты они понимаешь … не целуют меня, никто, - она выдержала почти театральную паузу, - а нам можно, можно целоваться. Регина разрешает. Говорит если нравиться целуйтесь. Она так говорит.
    Я опустил взгляд. Она наверняка подумала, что мне стало противно. Вот и её тело наэлектризовалось. Стало каким-то совершенно другим.
    Я взял, да и поцеловал её. Ничего фантастического. Пухлые нежные губки, приоткрытый ротик, нервно трепыхающийся язык. Но мне понравилось. Она широко улыбнулась и поблагодарила меня.
    - Давай попробуем еще раз? – спросила она.
    В ответ я кивнул. Рыжая стянула с меня использованный презерватив и швырнула его в сторону двери, весело хихикнув. В этот раз сосать она начала нежно. То и дело, поднимая на меня взгляд в желании удостовериться каково мне. Я поймал себя на мысли что разглядел цвет её глаз. Они были бледно голубыми. И мне было хорошо. Тепло. Я потянулся от удовольствия и не сдерживая себя кончил ей в рот.
    С пика удовольствия меня сбросил режущий звук крика, раздавшийся за дверью моей комнаты. Он всё нарастал. Кричало и галдело всё больше и больше голосов. Рыжая боязливо прижалась к моим ногам.
    Тут в дверь что-то ударило и она отварилась. В проеме стоял высокий пожилой мужчина, на его руках повисли две женщины, одна из старых шлюх и администраторша. Старик что-то прогоготал на плохущем английском и к дверям подскочил, как вырвавшийся из табакерки чертенок плотный низкорослый пацан. Он разбросал женщин, насовав им тумаков. Бил не жалея, по-скотски.
    Я попытался вскочить, но рыжая сжала мои ноги так сильно, что резко подняться мне не удалось, а когда я все же встал, как мне тогда показалось довольно таки быстро для сложившейся ситуации низкорослый выпустил мне в лицо струю из перечного баллончика. На мое счастье баллончик разрядился едва успев пёрнуть. Инстинктивно вскинув руки я ринулся на обидчика, но тот ловко увернулся, прыгнув в сторону и вновь атаковал – бросив в меня пустой баллон. Аргумент этот выдался слабым. И я впечатал его в стену, приложившись всем телом. Нагота смущала, не могла не смущать. Мой член скукожившись дрожал от страха. Я весь трясся. Ноги скользили. По лицу побежал неведомо откуда, неведомо когда взявшийся пот. Собравшись я ударил низкорослика локтем. Заскрежетал, запел сломанный нос мерзавца, он затанцевал в моих руках. Прижатый к стене. Я надавил локтем на правый глаз, он взвыл. Попытался лягнуть меня промеж ног, вертелся как уж и выл. За этим ужасным звуком не было слышно ничего. Теоретики каталической церкви утверждали, что вой и визг убиваемых животных по сути своей сродни звуку механическому бездушному. Что сдираемая живьем шкура и звуки от сего процесса возникающие, такие же, как и звуки рубанка снимаещего кору с дерева. Я подумал о мерном гудящем звуке пилорамы и стенания поддонка отошли на второй план.
    Сзади меня схватили. В ухо ударило барабанящее:
    - Дэдди-дэдди, дэдди-дэдди!
    Бедные мои уши! Я боднул мелкого мерзавца. Ему этого хватило с излишком. Затем я с силой оттолкнулся от стены, желая припечатать крикуна к полу.
    Но этот стервец неловко отшатнувшись, выронил меня на край кровати. Стиснутые зубы. Издалека мчащаяся навстречу боль и свет играющий на сетчатке технохренотень. Я попытался подняться. Живот мигом скрутило. Вновь визг. Бедные мои уши. Звуки ударов и пощечин. Визг. Как же это больно слышать. Как же это далеко. И становиться все дальше, но боль. Она не покидает. И её алчные зубы впиваются в тебя, говоря: ты жив собака. Страдай. Ты мне должен. Если бы не я ты не знал бы, что жив. А за знания я уж возьму с тебя сполна, будь уверен.
    Я ничего не хочу. Не могу. Боль впивается сильнее, когда кто-то приподнимает меня и продолжает повторять:
    - Дэдди-дэдди, дэдди-дэдди.
    Проходит миллиард световых лет. Солнечные системы успевают родиться и умереть. Я прихожу в себя. Голова не болит. Она звенит пустотой. Я не могу встать, хотя и пытаюсь. Руки и ноги шевелятся, я вижу это. Как вижу и то, что они обмотаны скотчем. Американская гангстерская мечта - я не просто привязан к стулу, я вдобавок еще и приклеен к нему.
    Я перемещен в залу. Ту где рыжую выбрал из прочих путан. Сижу напротив диванчика, где мог бы полакомиться шоколадкой. Как же мне сейчас хочется эту сраную шоколадку. Хочется иметь право выбора. Иметь шоколадку. В шоколадку. Мысли путаются.
    В залу заходит высокий старик с мерзким акцентом. Из нагрудного кармана рубашки достает очки. Протирает и одевает их.
    - Я думал ты прооперировал глаза лазерной хренью, - говорю я.
    Он удивленно моргает. Бессмысленно непонимающе, как голубь. Не тот, что мира голубь, не благородный степной, а городской голубь – тупой. Крысоподобный.
    Наконец он находится, что сделать и во всю глотку начинает звать мелкого мерзавца.
    Тот не заставляет себя долго ждать. С порога награждая меня ненавидящим взглядом. И ведь есть за что. Я перекроил его рожу, как Вторая Мировая перекроила карту Европы. Нос сместился влево на добрых пять сантиметров, причем весь от переносицы до кончика. Правый глаз у него заплыл и почти полностью закрылся.
    Старик сказал мерзавцу переводить мою речь на его плохущий английский.
    - Я сказал, что думал ты ведь настолько богат, что мог бы и прооперировать свои глаза, - повторил я.
    Мерзавец перевел. Старательно и медленно, тужась от боли.
    Старик закивал улыбаясь. Затем залепетал мерзавцу.
    - Я понимаю тебя, - прервал я его, - говори сразу так, перевод мне не к чему.
    Мерзавец перевел мои слова и старик, видимо пораженный и до конца не веря начал говорить со мной.
    - Привет папа, - сказал он, - я так долго искал тебя.
    - Ну и зря, - парировал я как можно резче.
    - Папа-папа, - заголосил он.
    Я не смог больше сдерживать себя и заплакал. Он подался вперед и обнял меня. Мелкая дрожь била меня нещадно.
    - Я так долго искал тебя папа, - сказал он сквозь слёзы. Сжимая всё сильнее. Мне становилось всё труднее дышать. Волнение переполняло меня. Так близко. После стольких лет.
    - Не стоило, - сказал я еле-еле, - не нужно было.
    Он уже рыдал взахлеб. Его и без того малопонятная речь утонула во всхлипываниях и бешеных ударах его сердца. Он тараторил о том, как ему меня не хватало, как он мечтал о нашей встрече все эти годы, как воображал, что будь он всемирно известным писателем, отец непременно отыщет его, просто не сможет не отыскать. Что он придумал с десяток историй о том, куда делся его папа и выдавал их по очереди за правду. И что прижилась та, что растиражировали газеты. Где я Дональд Спэнски Кинг бывший матрос ушел за пачкой сигарет, да так и не вернулся. И он плакал и плакал не находя себе утешения обнимая мою связанную по рукам и ногам тушу.
    Тем временем в мою дверь вновь постучала боль, а с ней и кровь забежала по телу быстрее. Слишком близко. Эта хрень, что была когда-то во мне, вновь оказалась слишком близка. И вновь стала резать меня, заставлять страдать и задыхаться, сходить с ума. Мой сынишка. Мой уже состарившийся сынишка стал носителем этой гадости. Писательского таланта. Писательского пыла, дьявольского, разъедающего, живого и подлинного. Того без которого слова составленные в предложения просто чёрное говно типографской краски на изнасилованном и умерщвленном куске дерева.
    Я вдохнул поглубже, чтобы признаться Стивену. Чтобы сделать это на одном дыхании, как и положено человеку страдающему. И набрав полную грудь воздуха я заговорил, как можно быстрее и не смотря на него, чтобы успеть, чтобы не причинить ему вреда, чтобы всё кончилось быстро. Я признался в том что я его отец, что у меня было много имён, я прожил много жизней, и я был его отцом несмотря на то, что меня не было рядом. Книги. Книги, что он читал и которые пытался копировать были написаны мной. До определенного момента своей демонической жизни, о да я считал себя демоном, пусть не первой армии красного воинства, но и не последнего. Да до определенного момента я считал книги своими детьми. Сила, что сидела во мне и жгла не переставая, как раскаленный кузнечный горн, она не могла довольствоваться малым, никогда, она требовала страстного и беспрекословного подчинения. Я писал. Я был одним человеком. Исчезал тонул, а потом вновь появлялся на глади океана творчества и писал вновь. Меня звали Лавкрафт, меня звали По, меня звали Стеджерс, Бриттани, Охара, Монсон, Беклсберри, и Филипелли. Имена нихрена не значат, а тот кто верит в обратное глуп. Они имеют обыкновение забываться, исчезать, нихрена не значить и нелепо звучать. Меня и сейчас зовут, даже смешно сказать как. Кириллица так безобразна. Котёл жил во мне, а точнее жил меня. Использовал раз за разом и это было прекрасно. Лишь единожды я почувствовал себя свободным и счастливым, вне пера и листа бумаги, когда зачал тебя Стиви.

Оценка: 5.67 / 3       Ваша оценка: