Творчество поклонников

Ленинград-28

Добавлен
2009-09-09 22:04:43
Обращений
14143

© Иннокентий Соколов "Ленинград-28"

    Физраствор? Панюшин никогда не был силен в медицине, помнил только, что подобные трубки частенько показывают в кино. Есть, ну и ладно.
    Он попытался открыть глаза. Не вышло – повязка закрывала верхнюю половину лица. Юрка подвигал руками-ногами – без результата. Вариантов было два – или он утратил контроль над телом, либо его надежно зафиксировали. Впрочем, нет, первый вариант отпадал – Панюшин ощущал, как непокорное ложе пытается сбросить его, похожее случалось с ним еще с молодости, когда сильно подвыпивший Юрка валился на кровать, пытаясь упокоиться после бурного вечера. Ух-ты, новые воспоминания – ну-ка, друзья закадычные, врежьте еще разочек, глядишь, и вернется память-то…
    Юрий улыбнулся. Как ни странно, это ему удалось. Так, что там со временем? Внутренние часы как, оказалось, встали всерьез и надолго. Панюшин попробовал заглянуть за кромку света, в ту самую нужную темноту. Потыкался и так и этак, отчего в голове стрельнуло. Хорошо, хорошо – всему свое время. Закадровый голос принялся бубнить о полученных травмах, но Юрий досадливо отмахнулся, мысленно, разумеется – не до тебя сейчас. И так ясно, краше, наверно, в гроб кладут.
    Оставалось восстанавливаться до полного восстановления. Придуманная фраза получилась забавной - Панюшин улыбнулся вновь, и тут же пожалел об этом, почуяв присутствие кого-то постороннего. Повязку сдвинули с Юркиного лица, и Панюшин заморгал, привыкая к свету.
    - Ожил бродяга… Ну чего ты? Вижу же, ожил…
    Улыбка медленно сошла с физиономии Панюшина – у кровати стоял капитан Козулин в белом халате, с букетиком гвоздик в одной руке, и сетчатой авоськой в другой. В авоське, обалдевший Панюшин заметил несколько апельсинов и пару бананов.
    - А я вот фрукты принес – Козулин неловко потоптался у кровати, затем осторожно примостил авоську у крашенной белой краской тумбочки. – Апельсины, бананы – в них говорят, витаминов много.
    Цветы Козулин поставил в стоящий на тумбочке стеклянный графин с водой. Панюшин сглотнул. Какой-то театр абсурда – не хватает только, чтобы сейчас открылась дверь, и Пашка-Бугай привел на цепочке дрессированную старуху-самогонщицу.
    Козулин тем временем, притащил стул, сам примостился рядышком. Ни дать, ни взять – родственничек. Не хватает еще разговоров о драгоценном Панюшинском здоровье…
    Козулин шумно вздохнул.
    - Ну как ты, Юрка? – вопрос повис в воздухе…
    Кстати, что это за место? Больница? – комната вроде не похоже на палату, какие-то нелепые обои, единственное сходство – два блестящих штатива по обе стороны кровати. В штативах укреплены вверх дном медицинские бутыли, из резиновых пробок торчат пресловутые прозрачные трубки. Ну, тумбочка – еще туда-сюда, хотя хрен его знает, какие нынче в больницах тумбочки стоят… Что еще? Ну, зеленеют сосны за окном. Теперь понятно – он в загородном домике давешнего громилы. Все вполне логично и объяснимо – избивали Юрку именно здесь, здесь же и определили в мягкую кроватку, зафиксировав как следует (Панюшин скосил глаза), широкими эластичными бинтами. Непонятно одно – какого хера, собственно, делает здесь командир спецотряда, и что это за дешевое представление он устроил?
    Последний вопрос, очевидно, был нарисован на лице Панюшина, вернее на свободной от бинтов части лица, поскольку Козулин довольно ухмыльнулся и поскреб ногтем плохо выбритую щеку.
    - Я это… ну типа извиниться хотел… Мы ж с тобой Юрка… - Козулин дернул кадыком, и пораженный Панюшин увидел, как под воспаленными веками капитана блеснули крупные слезинки. – Эх были времена… А помнишь…
    Козулин не выдержал и махнул рукой, очевидно от переполняющих его чувств. Он чего то бормотал, время от времени вытирая мокрое лицо, а Панюшин оторопело слушал, пытаясь понять – то ли он сошел с ума, то ли сошел с ума капитан, то ли все в порядке и этот мир просто встал вверх тормашками и нужно немножко подождать, чтобы вся абсурдность начала казаться чем-то вполне нормальным и объяснимым.
    - Ну да ладно – сказал Козулин неожиданно твердым голосом. – Перейдем к делу. Бить тебя сейчас наверно бесполезно, разве что по яйцам зарядить, как следует, а?
    Капитан аккуратно сдернул простыню, и Юрий завыл дурным голосом, предчувствуя страшное.
    - Шучу, шучу… - успокоил его Козулин, и Панюшин ощутил, как покрывается потом. Переход от абсурдного к нормальному подействовал на Юрку, словно ушат с холодной водой.
    Между тем Козулин неторопливо приподнялся со стула, и направился в другой конец комнаты. Панюшин попробовал, было проследить за Козявкой, но в шее отчетливо щелкнуло, и Юрий решил остаться неподвижным. Козулин вернулся скоро. Не с пустыми руками – прикатил невысокий металлический столик, накрытый белой простыней, вероятно, той самой, снятой с Панюшина.
    - Смотри, чего я тебе приготовил – Капитан жестом фокусника сдернул простыню, и Юрий увидел изогнутые эмалированные ванночки с медицинскими инструментами. Зажимы, скальпели и прочие (Панюшин не знал им названия) инструменты холодно поблескивали в свете затейливой люстры под потолком.
    Как ни странно это успокоило Юрку. Куда страшнее бы все это выглядело в настоящей операционной, выложенной белым, потрескавшимся кафелем, с белыми шарами светильников, бестеневой лампой, автоклавом, и прочими бессменными атрибутами современной пыточной, здесь же демонстрация капитана отдавала дешевой показухой. Всему же должно быть время и место, наконец.
    Капитан принялся перебирать инструменты, что-то тихонько приговаривая под нос.
    - А ведь ты прав – нашел, наконец, силы пробормотать Панюшин. Увидев, как напряглась спина незваного гостя, он не смог удержать улыбки. – Были же времена, вот как сейчас помню…
    Козулин с силой сжал скальпель и повернулся к Юрке.
    - Издеваешься гад? – прохрипел капитан и приблизил к лицу Панюшина лезвие инструмента.
    Панюшин моргнул.
    - А чего я… Наше дело маленькое – подай, принеси…
    Козулин обессилено опустил скальпель.
    - Ладно, говнюк, отдыхай пока. Будет с тобой еще разговор – капитан бросил ни в чем не повинный инструмент на столик, и задумчиво почесал переносицу. Внезапно лицо его прояснилось – Слушай, а все равно ведь, неплохо я придумал с цветами-то?
    Панюшин не мог не признать правоту командира спецотряда. По итогам встречи можно было смело озвучить результат – пока что один-один. Что будет дальше – одному Козявке известно.
   
    ***
    Характер поисков предполагал множество встреч, но Панюшину больше всего хотелось сжаться тугим клубочком на мягкой постели, и, зарывшись носом под одеяло спать, спать, спать…
    Из-под одеяла его выгнал голод. Порывшись в карманах, Панюшин обнаружил лишь несколько смятых купюр самого низкого достоинства да пару блестящих пятаков. Уставившись на мелочь, Панюшин неожиданно для самого себя всплакнул. Отбросил монеты прочь, протопал в ванную. Попытался включить воду – в кране зашипело, забулькало. Юрий почесал бритый череп. Что ни говори – город стоял в заболоченной низине, тут и там озера да камыш, речка рядом, а воды в кране нет. Впрочем, это было не единственной странностью Славянска.
    На счастье Панюшина, прежние хозяева квартиры запасливо набрали полный таз воды. Юрий зачерпнул в ладоши, умылся. Постоял возле зеркала, внимательно изучая свое отражение, привыкая к новому образу.
    В животе заурчало – Юрий заглянул в холодильник. Подозрительного вида сосиски в вакуумной упаковке, засохший кусок сала да выдавленный до половины тюбик майонеза – царское угощение для бывшего скитальца. Пока варились соски, Панюшин, ловко орудуя ножом, нарезал сало. Заглянул в допотопную хлебницу – пусто.
    Отобедав, Юрий вышел на балкон. На улице галдела ребятня, толстозадая тетка в халате развешивала белье, в трухлявой беседке лениво потягивали пиво подозрительного вида молодые люди. Обритые затылки сверху казались похожими на страусинные яйца. Панюшин улыбнулся, сладко потянулся – если постараться, можно представить, что жизнь прекрасна и удивительна, но Юрий знал, иногда реальность обманывает кажущейся простотой. Стоит только расслабиться на мгновение, и…
    И все.
   
    ***
    Как Панюшин вообще влез во все это дерьмо? Раньше бы Юрий ответил просто – чистая случайность. Некоторое время спустя, признал бы некую закономерность в случившемся. А еще позже был бы уверен, что иначе и быть не могло.
    Если бы Юрка задал этот вопрос сейчас, то ответ оказался бы весьма интересен. Но… сейчас Панюшину не до рефлексии.
   
    ***
    На выздоровление Панюшину выделили неделю. Козулин каждый день наведывал болезного, правда, уже без халата и цветов. Фрукты Юрка так и не попробовал – скуповатый Козулин забрал их обратно после первого же посещения. Ну и не больно-то хотелось.
    Голос в голове угомонился, лишь только изредка вспоминал о том или ином повреждении. Ну, Панюшину не привыкать – не бьют и ладно. Брутальный Геннадий Сергеевич на деле оказался полным ничтожеством, пускай и обладал некоторыми полезными связями. Спецотряд осназа блокировал дачный домик – на всей территории действовал односторонний пропускной режим. Впускали всех, выпускали только своих. С хозяином дома беседовал лично Козулин. Сергеевич пробовал, было гнуть пальцы, но фирменный Козулинский удар в пах оказался доходчивее всех словесных аргументов. Вернувшись в сознание, несостоявшийся пахан согласился с обоснованностью претензий капитана, и задекларировал полную лояльность высоким убеждениям командира спецотряда. Панюшину выделили комнату с видом на лес, самого хозяина определили в комнату поплоше. Обслуживающий персонал согнали в служебное помещение, где тот бесполезно томился, ожидая развязки. С неугомонными «быками» была проведена спецбеседа, по результатам которой, незадачливые вояки были оттранспортированы в хозблок, до выяснения.
    Сам Козулин ходил гоголем, отдавая короткие распоряжения. Бестолково разодрал дорогое сукно на бильярдном столе, перепробовал экзотические напитки в баре. Мыслями Козявка находился в небольшой спальне, где выздоравливал Панюшин. Смерть доктора Мезенцева внесла коррективы в нестройный план капитана. Собственно, какой план? Так, бестолковое метание по заданному вектору. Тем более направление этого злополучного вектора как раз и определял ныне покойный доктор. Со смертью Мезенцева, командир спецотряда попадал в щекотливое положение. Действовать как раньше, на свой страх и риск он не мог, не хватало информации, выбивать же оную из тюфяка Панюшина – занятие бесполезное и неблагодарное. Да и опасное в какой-то степени. Для себя капитан усвоил одно железное правило – знания преумножают скорбь, другими словами – меньше знаешь, лучше спишь, ешь и живешь.
    Возвращаться к первоначальному заданию Козулину не хотелось – как правило, работа в проекте оканчивалась одинаково.

Оценка: 2.00 / 1       Ваша оценка: