Творчество поклонников

Стивен Кинг. Аяна (перевод)

Добавлен
2010-05-29 17:31:38
Обращений
5136

© Игорь Поляков "Стивен Кинг. Аяна (перевод)"

   Я не думал, что когда-нибудь расскажу эту историю. Моя жена просила меня не рассказывать; она сказала, что никто не поверит в это, и я только буду смущать себя. Конечно, она подразумевала, что это смутит её.
    -А что Ральф и Труди? – спрашивал я её. – Они были здесь. Они тоже видели это.
    -Труди скажет ему, чтобы держал язык за зубами, - сказала Рут, - и твоего брата не надо будет сильно уговаривать.
    Возможно, это правда. Ральф был в то время суперинтендантом Нью-Хемпширской Школы 43 Административного Округа, и для бюрократов из Департамента образования маленького штата последним, что бы они хотели, было попадание в новостные ленты, в те места в конце часа, зарезервированные для УФО над Фениксом и для койотов, которые умеют считать до десяти. Кроме того, чудесная история не так хороша без волшебника, а Аяна ушла.
    Но сейчас моя жена умерла, – сердечный приступ при перелете в Колорадо, чтобы помочь нашему первому внуку, и умерла мгновенно (во всяком случае, так сказали служащие авиакомпании, но им нельзя даже доверить багаж в наши дни). Мой брат Ральф тоже умер – удар настиг его во время игры в гольф на турнире ветеранов – и Труди рехнулась. Мой отец давно умер; если бы он был еще жив, то ему было бы сто лет. Я последний, кто жив, поэтому я расскажу эту историю. Она невероятна, Рут права, и это ничего не значит в любом случае – чудес не бывает, исключая тех счастливых сумасшедших, которые видят их повсюду. Но она интересна. И правдива. Мы все видели это.
    Мой отец умирал от рака поджелудочной железы. Я думаю, вы можете много рассказать о людях, слушая, как они говорят о подобного рода ситуациях (и тот факт, что я описываю рак, как «такого рода ситуацию», возможно, скажет вам что-то о рассказчике, который провел жизнь, обучая английскому языку мальчиков и девочек, которые имеют проблемы со здоровьем не более чем прыщи и спортивные повреждения).
    -Он почти закончил свой путь, - сказал Ральф.
    -Он наполнен этим, - сказала моя невестка Труди. Вначале я подумал, что она сказала « он дозрел», что задело меня, как раздражающая рифма. Я знаю, это не могло быть правдой, не от неё, но я хотел, чтобы это было правдой.
    -Он в нокауте, - сказала Рут.
    Я не сказал « и может он не встанет», но я подумал так. Потому что он страдал. Это было 25 лет назад – 1982 – и страдание было все еще общепризнанной частью конечной стадии рака. Я помню, что читал десять или двенадцать лет спустя, что большинство больных раком уходили тихо только потому, что они были слишком слабы, чтобы кричать. Это вернуло меня к воспоминаниям об отцовской больничной палате так сильно, что я бросился в ванную и склонился к унитазу, уверенный, что меня стошнит.
    Но мой отец действительно умер четыре года спустя в 1986. Ему помогали жить, и не рак поджелудочной железы убил его, в конце концов. Он поперхнулся насмерть куском жаренного мяса.
    Дон «Док» Гентри и его жена Бернардетта – мои мать и отец - уединились в пригороде Форд Сити, не далеко от Питсбурга. После смерти жены, Док хотел переехать во Флориду, но решил, что не может себе позволить этого, и остался в Пенсильвании. Когда был диагностирован рак, он отправился на короткое время в госпиталь, где он объяснял вновь и вновь, что его кличка пришла из тех лет, когда он был ветеринаром. После того, как он объяснил это всем, кому было не все равно, они отправили его домой умирать, и каждый член семьи, которые остались – Ральф, Труди, Рут и я – приехали в Форд Сити присмотреть за ним.
    Я помню его дальнюю спальню очень хорошо. На стене изображение Христа, страдающего за маленьких детей, приходящих к нему. На полу лоскутный коврик, сделанный руками моей матери: оттенки тошнотворно зеленого, не лучшая из её работ. Рядом с кроватью стойка для капельницы с приклеенным пропуском Питсбургских Пиратов на ней. Каждый день я приближался к этой комнате с растущим страхом и каждый день часы, проведенные там, растягивались. Я вспоминал Дока, сидящего на крыльце в кресле-качалке, когда мы росли в Дерби, Коннектикут, - пиво в одной руке, сигарета в другой, рукава ослепительно белой футболки всегда закатаны дважды, чтобы открыть плавную кривизну его бицепсов и татуировку в виде розы чуть выше его левого локтя. Он был из того поколения, которое не чувствовало странность в ношении темно-голубых нелинялых джинсов - и которое называло джинсы «рабочие штаны из грубой ткани». Он расчесывал волосы, как Элвис, и имел слегка опасный вид, похожий на матроса после двух рюмок, находящегося на берегу в увольнении, что обязательно плохо кончится. Он был высокий мужчина с кошачьей походкой. И я вспоминаю летнюю уличную танцплощадку в Дерби, где он и моя мама остановили шоу, бешено танцуя под «Рокет 88» Эйка Тернера и Королей Ритма. Ральфу 16 лет, я думаю, мне – 11. Мы смотрели на наших родителей с открытыми ртами, и впервые я понял, что они делают ночью, делают это без одежды и никогда не думают о нас.
    В 80 лет, вернувшись из госпиталя, мой когда-то опасно грациозный отец стал как еще один скелет в пижаме (его пижама имела логотип Пиратов). Его глаза скрылись под дикими и кустистыми бровями. Он постоянно потел, не смотря на два фена, и запах от его влажной кожи напоминал мне о старых обоях в пустом доме. Дурное дыхание с запахом разложения.
    Ральф и я были далеко не богаты, но когда мы сложили немного наших денег вместе с оставленными собственными сбережениями Дока, то мы имели достаточно, чтобы нанять на часть времени частную медсестру и домохозяйку, которая приходила пять дней в неделю. Они работали хорошо, держа старика в чистоте и меняя одежду, но к тому дню, когда моя невестка сказала мне, что Док дозрел (я все-таки предпочитаю думать, что это было то, что она сказала), Битва Запахов почти закончилась. Дерьмо старого израненного профессионала преобладало над присыпкой Джонсон бэби, и, я думаю, рефери должен остановить бой. Док был уже не в состоянии добраться до туалета (который он неизменно называл «нужник»), так что на него надевали пеленки и памперсы. Он вполне достаточно осознавал, чтобы понимать и стыдиться этого. Иногда слезы скатывались из углов глаз, и наполовину сформированные крики отчаянья, отвратительного веселья выходили из горла так, что однажды послало «Хей, хорошо выглядишь» в этот мир.
    Боль поселилась в нем, сначала в области средней части живота и затем распространилась во все стороны так, что он жаловался, что даже его веки и кончики пальцев болят. Обезболивающие лекарства прекратили свое действие. Сестра могла бы увеличить дозу, но это могло убить его, и она отказалась. Я хотел дать ему это, даже если это убьет его. И я мог это сделать, при поддержке Рут, но моя жена не поддержала меня.
    -Она узнает, - сказала Рут, имея в виду медсестру, - и потом у тебя будут проблемы.
    -Он мой отец!
    -Это не остановит её.
    Рут всегда была человеком, который считает, что стакан наполовину пуст. Она такой не выросла, она такой родилась.
    -Она доложит об этом. Ты можешь попасть в тюрьму.
    Поэтому я не убил его. Никто из нас не убил его. Мы просто ждали. Мы читали ему, не зная, как много он понимал. Мы переодевали его и держали медицинскую карту на стене, обновляя её. Дни были очень жаркие, и мы периодически изменяли расположение двух вентиляторов, надеясь создать перекрестную тягу ветра. Мы наблюдали за играми Пиратов по маленькому цветному телевизору, на котором трава выглядела фиолетовой, и мы рассказывали ему, что Пираты в этом году выглядят замечательно. Мы разговаривали друг с другом над его все более заостряющимся профилем. Мы наблюдали за его страданием и ждали, когда он умрет. И однажды пока он спал и громко храпел, я оторвался от Лучших Американских Поэтов 20 века и увидел высокую, плотную черную женщину и черную девочку в темных очках, стоящих в дверях спальни.
    Эта девочка – я помню её, как если бы это было этим утром. Я думаю, она могла быть семи лет, хотя страшно маленькая для своего возраста. Действительно, крошечная. Она была одета в розовое платье, которое заканчивалось над её шишковатыми коленями. На таких же шишковатых голенях на клейкой повязке нарисованы персонажи из мультфильмов Ворнер Бразерс; я помню ковбоя Сэма Йоземита с его длинной красной бородой и пистолетами в обеих руках. Темные очки выглядели как утешительный приз на распродажах. Они были достаточно большие и соскальзывали вниз на кончик курносого детского носа, открывая неподвижные глаза с оболочкой из бело-голубой пленки с тяжелыми веками. Волосы, как копна. Поверх одной руки висела розовая пластиковая детская сумочка, разделенная сбоку. На ногах грязные теннисные туфли. Её кожа в действительности не везде черная, а мыльно серая. Она стояла на ногах, но в других отношениях выглядела такой же больной, как мой отец.
    Женщину я помню менее отчетливо, потому что только ребенок привлек мое внимание. Женщине могло быть сорок или шестьдесят лет. Коротко-остриженная афро и спокойный вид. Потом, я не вспомнил ничего – ни цвет её платья, если она была одета в платье. Я думаю, что да, но это могли быть и широкие брюки.
    -Кто вы? – спросил я. Прозвучало глупо, как если бы меня разбудили, а не оторвали от чтения – хотя это сходно.
    Труди появилась из-за них и спросила то же самое. Её голос звучал бодро. И из-за неё Рут сказала голосом о-ради-Бога:
    -Дверь должно быть открылась, так как её не закрыли на защелку. Они должно быть прошли прямо.
    Ральф, стоящий рядом с Труди, оглянулся через плечо.
    -Сейчас она закрыта. Должно быть они закрыли её за собой.
    Это замечание было в их пользу.
    -Вы не можете зайти сюда, - сказала Труди женщине, - мы заняты. Здесь больной. Я не знаю, что вы хотите, но вы должны уйти.
    -Вы не можете прогуливаться в этом месте, вы знаете, - добавил Ральф. Эти трое теснились вместе в дверном проеме комнаты.
    Рут похлопала женщину по плечу, и не очень вежливо.
    -Если не хотите, чтобы мы вызвали полицию, вы должны уйти. Вы хотите, чтобы мы сделали это?
    Женщина не обратила внимания. Она подтолкнула маленькую девочку вперед и сказала:
    -Прямо. Четыре шага. Здесь капельница, осторожно, не споткнись. Позволь мне слышать твой счет.
    Маленькая девочка считала похоже на это:
    -Один, два, фри, четыре.
    Она наступила на металлическую подставку капельницы на третий шаг, даже не взглянув вниз – уверенно не посмотрев никуда через темные линзы её слишком больших распродажных очков. Не взглянув молочными глазами. Она прошла достаточно близко от меня, так что подол её платья задел мое предплечье, как мысли. Она пахла грязью и потом и – как Док – болезнью. На обеих руках были темные метки, не струпья, а язвы.
    -Останови её! – сказал мой брат мне, но я не остановил. Все произошло очень быстро. Маленькая девочка нагнулась к небритой ложбине щеки моего отца и поцеловала её. Длинным поцелуем, а не коротким. Чмокающим поцелуем.
    Её маленькая пластиковая сумочка легко качнулась в сторону его головы, и, когда она сделала это, мой отец открыл глаза.

Оценка: 6.00 / 1       Ваша оценка: