Творчество поклонников

Пси-фактор

Добавлен
2010-12-12 11:32:35
Обращений
4793

© Иннокентий Соколов "Пси-фактор"

   Толик уходил из дома, накинув прокуренную ветровку, из кармана которой выглядывало горлышко маленькой. Уходил по быстрому, воровато оглядываясь, поджидая подвоха. Жена ворочалась в спальне, обречено вздыхая по ушедшей молодости – в другой раз Толик и сам бы присел рядышком на край кровати, и вздыхали бы они вместе, обмениваясь ненавидящими взглядами, но сегодня сам вечер способствовал быстрому и незаметному уходу.
    - Пошел паразит – устало вздохнула супруга, и Толик виновато втянул голову в плечи. Рука машинально полезла в карман, проверяя. Пальцы погладили горлышко, сначала легкими касаниями прошлись по металлической резьбе, ощупывая, наслаждаясь фабричной гладкостью линий, ноготь колупнул этикетку – все в порядке. Минутой ранее, Толик самолично вытащил бутылку из заначки, затаив дыхание и чуть ли не писаясь. Не то, чтобы он боялся Надьки, но все же в каждой бабе сидит черт – это общеизвестно, а в Толиковой супруге, таких чертей воз и тележка.
    Вечер накрыл мир бархатным сумраком. Луна серебрила рельсы, отбрасывая на шпалы тонкие бесконечно длинные тени. Где-то вдали выла собака и шумела уходящая в никуда электричка. Выбравшись на улицу, Толик пошел на звук, предвкушая.
    До будки стрелочника он добрался без приключений. Еще издалека заметил велосипед Лысого, прикованный цепью к металлическим перилам. Люська дрыхла в будке, горел свет в окне, и Толик наливался блаженством, зная что…
    ***
    А я свою третью выгнал. До нее были две, но это еще до армии. Я как из армии домой вернулся, уже к дому подхожу – свет во всех комнатах. Она-то не писала полгода, куролесила видать. Зашел, и в натуре охуел.
    Ты только представь – столы ломились!
    А эта курва сидит с хахалем, в моем свитере. Меня увидела, сползла с его колен, и смотрит на меня бухая. Ты прикинь – в моем доме, и такое?
    Водка, закусь, все как положено, не, я все понимаю, но так?
    Сажусь на табуретку, а хахаль мне самогонку в стакан наливает – на мол, опрокинь брателла. Взял я стакан, и, не закусывая, опрокинул, а он кулаком мне в харю бьет. Я уклонился и сам ему по роже – н-на! Потом вскакиваю, ногой табуретку поддел, и со всей дури ему по башке – хрясь! Только ножка в руках осталась.
    А потом его и эту тварюку нахер из хаты выгнал.
    ***
    Огромный металлический остов электрички несся сквозь пространство, насыщая его (пространство) тревогой. Свет фонаря плясал на шпалах, освещая лестницу в бесконечность. В кабине дремал машинист. Помощник машиниста дремал рядом с ним. В первом вагоне дремали пассажиры, и во втором вагоне дремали пассажиры, а в третьем вагоне…
    ***
    Николай Лысенко со значением откупорил вторую бутылку. Кадык стрелочника задергался в такт булькающим звукам. Наполнив стаканы, Николай сделал торжественно-строгое лицо.
    - Давайте выпьем этот гидроксид пентагидродикарбония, чтобы наша реальность вошла в соприкосновение с нашими желаниями.
    ***
    Есть вероятность того что, посеяв рубль, уже никогда его не найдешь. Это мудрость, проверенная веками.
    ***
    Толик стукнул кулаком по столу:
    - А я так вам скажу, господа хорошие – просрали вы все полимеры, вот что!
    - Погоди – Лысенко успокаивающе положил руку ему на плечо. – Вот ты говоришь просрали… А я тебе отвечу – да просрали. Но зато, я скажу тебе – не зря просрали!
    - Правда? – с надеждой спросил Толик. Его глаза предательски набухли, и первая слезинка, та, что самая чистая, самая искренняя, была готова скатиться по нежной коже небритой щеки, и даже стрелочник, этот прожженный циник, сидевший на угольном ящике, даже он замер, ощутив важность мгновения…
    Лысенко опустил взгляд.
    - Не знаю – вздохнул он, и полез в карман за сигаретой. – Не знаю, но вам скажу – вы гады, гады хуже фашистов.
    Толик заплакал.
    ***
    В одну и ту же реку невозможно войти дважды – имеется в виду, что когда вы войдете в реку второй раз – это будет уже совсем другая река в совсем другом мире. Это еще одна мудрость, проверенная веками.
    ***
    А потом он обнимал холодный фарфор, чувствуя как толчками, спазмами рождается истина. В глазах щипало, в горле першило, а он все не мог оторваться от созерцания этого маленького фарфорового мира, в самом сердце которого, там внизу, посередине, чуть колыхалось маленькое озерце холодной, прозрачной воды.
    А потом его долго выворачивало в унитаз, и жена подходила к дверям, осторожно заглядывая – радовалась, должно быть, стерва!
    ***
    - Рельсы – это две бесконечности – рассуждал стрелочник. – Лично я пару раз пробовал найти начало или конец, но ничего не вышло.
    - Хорош трындеть – с осуждением сказал Толян. – Вон, за твоей будкой, как раз кончается путь. Можешь сам посмотреть – там насыпь, две шпалы вкопано, а к ним поперечная балка прибита, с катафотом.
    Стрелочник вздохнул.
    - Какой ты, Толян, право… - досадливо поморщился Николай. – На вот, выпей…
    - Ну, а чего… он прав – неожиданно сказал стрелочник. – От себя добавлю - вот такие, как он, и разрушают вселенскую гармонию.
    Лысенко вздохнул, и выпил.
    А потом ответил.
    ***
    Вечер холодил луну.
    Луна подмигивала в окно.
    Чья-то жизнь стояла на кону.
    А им, паразитам, все равно!
    ***
    Судьба – есть непреложный факт. Имеется в виду, что как ни приложи, все боком выходит. Это не проверенная веками мудрость, это – истина.
    ***
    Толик плакал, утирая слезы рукавом. Стрелочник равнодушно смотрел в окно. Собака Люска дрыхла в будке, должно быть ей снилась огромная кость. Николай Лысенко рассуждал:
    - Допустим наш мир есть категория… Хотя, с другой стороны, какая там категория – так, унылая абстракция. Скучно мы живем, господа. Мы перестали делать маленькие смешные глупости – блевать с балкона, писать на оголенные провода. Мир стальных джунглей стал нам пристанищем, и кто может сказать, что он не одинок в этом мире?
    - Ну не знаю – не согласился стрелочник – вон у Толяна жена не лает, не кусает, хотя та еще сука!
    Толян скорбно кивнул.
    - У ней на стене даже скалка висит, чтобы значит по моему приходу меня оприходовать.
    - Вот сука! – согласился Николай. – Давай еще по одной.
    В окно постучали.
    ***
    А потом, значит, говорю ей – ну что, сучара, опять пришла? Блядина ты такая, и глаза твои бесстыжие. А она плачет, вся такая оборванная, жалкая – тельце кривенькое, глазки косые, груди как сосиски болтаются – длинные такие, и вытянутые, до пупа свисают. Ножки коротенькие, а руки, наоборот, почти до коленей достают – ну это потому, что она еще горбатенькая немножко. И смотрит так в глаза жалостливо – у меня что-то внутри аж дернулось. Что сказать – простил я ее. Так и живем с тех пор – маемся…
    ***
    Семь бед - один ответ. Пришла беда – отворяй ворота. Не было печали – черти накачали.
    ***
    Серые тени на серой стене.
    Плачет, скорбит.
    ***
    - Пси-фактор – это особый фактор – объяснял Лысенко. – Я, вот, например, цельный академик, и ничего – пью с вами сучарами гидроксид пентагидродикарбония, чтобы значит показать, что даже академику не чуждо общение. Так вот – этот фактор стоит особняком среди разных других факторов. Не знаю даже как объяснить вам, обормотам – это такой фактор, что всем факторам фактор. Ты Толик наливай, пока я объясняю. Открытие этого фактора, товарищи, есть факт непреложный, и вместе с тем неоднозначно трактуемый. Налил? Давай сюда…
    Николай с отвращением выпил.
    - И вот теперь, когда в нашей науке произошли такие изменения, некоторые отдельные личности весьма недальновидно бросаются обвинениями, в адрес настоящих ученых, которые стояли у истоков…
    - И просрали полимеры – злопамятно бросил Толик.
    Лысенко с ненавистью промолчал.
    - Ну ладно, Толик, хватит – толкнул его в бок, стрелочник. – Все хороши, чего уж тут.
    Толик хрюкнул и полез в карман за бутылкой.
    ***
    Мир устойчив.
    ***
    Косточка была огромной – до самого неба. Люська смотрела на нее, не решаясь притронуться. С одной стороны поблескивал жиром хрящ, с другой, растрощенной чьими-то зубами выпирал мозг. Люська поскуливала от счастья, при этом зная, что в настоящей реальности никакой кости на самом деле нет.
    ***
    Мудрости вообще любят проверяться веками. Иначе – какие они, нахер, мудрости…
    ***
    - Ну что там? – спросил Толян у стрелочника. – Когда уже электричка проедет?
    - Скоро – невозмутимо ответил стрелочник.
    ***
    И наша жизнь похожа на электричку – прет зараза, хрен остановишь. А коль остановишь – тоже ничего хорошего. Одна сплошная суета.
    ***
    И снился машинисту сон – как будто ожил весь вагон. И смотрит на него, насупив брови – а ну давай, сигналь мудак. Ты только руку протяни, нажми на кнопку. И будет счастье на земле. Ты главное, дай знак!
    ***
    Толик выпил
    ***
    Чувство долга – вещь неистребимая – даже во сне машинист знал это.
    Нажал на кнопку, засранец!
    ***
    - О, гудит, гандон! – обрадовался Толян. – Ну, давай друг, твой выход.
    Стрелочник взглянул сурово и ничего не ответил. Вышел в темноту и стал у путей, отойдя впрочем, на шаг из соображений безопасности. В руке стрелочник сжимал жезл – в желтую и черную полоску.
    - Слушай, Толян, а на хрена он каждый раз эту полосатую хуйню показывает? – поинтересовался Лысенко, разливая остатки водки.
    - Работа у него такая – сумрачно ответил Толик, принимая стакан.
    Николай выпил.
    - Слушай, а расскажи еще про пси-фактор – попросил Толик.
    - Ага, задело за живое, значит – улыбнулся Лысенко. – А что у нас, насчет выпить?
    Вместо ответа Николай пожал плечами.
    - Ладно, подождем когда этот жезлоносец вернется, может у него есть чего – почесал голову Николай.
    ***
    Спящая электричка пронеслась мимо. Стрелочник убрал жезл и поежился – вечер был прохладным. Проводив взглядом уносящиеся во тьму огоньки, стрелочник с чувством выругался.
    ***
    А все равно жизни с ней у меня не было. Сама страшная как смерть, а видно зудело у ней между ног – блядовала как могла, и что самое странное - находила охочих до своих прелестей. Из каких только помоек я ее не вытаскивал – вся грязная, обосранная, в каком-то рванье, а смотрит жалостливо, как собачонка. Месяц, два живем, вроде все нормально, потом так надоест, что аж выворачивает. Дам пинка, бывало – а ну пшла, курва, - так ее день, другой нет, а сердце уже не на месте. Потом слышу – стучит в калитку, пришла родимая.
    Потом ей в пьяной драке глаз выбили, и финкой рожу исписали – поутихла малость. Даже по хозяйству чего-то там пыталась делать – то веник в руку возьмет, то тарелку разобьет.

Оценка: 0.00 / 0       Ваша оценка: