Творчество поклонников

Рождественская сказка на сон грядущий

Добавлен
2005-12-20
Обращений
3667

© Роман Пареньков "Рождественская сказка на сон грядущий"

    Бесконечно любимой жене Алёне
    и самому чудесному ребенку в мире - доченьке Асеньке, Зинаиде Александровне
    Карнацевич, Татьяне и Петру Константиновичам, Наташе,
    Толику и Ульяше, Борису и Александру Александровичам
    - в первую очередь;
   
    Тимуру Мулланурову, который уже вроде как нашел то,
    что ему надо;
   
    самому доброму автору ужастиков Ксюше Лунной и её Данилке ,
    Максиму Бондареву, Паше Гущерову, Майку, Валентину Мазурову,
    Иннокентию Соколову, Вике Листьевой – Торилайн, Олечке Шамаевой,
    великолепному Михаилу Игнатенко, который все сияет, и
    друзьям – сетевикам, простите, что не назвал всех;
   
    замечательному автору страшных историй, лучшему критику
    и просто уважаемому мной человеку Синету Никноеву –
    все прогрессивное, что происходит,- благодаря тебе;
   
    умному и очень интересному человеку Андрею Чаленко,
    который собрал нас всех вместе;
   
    хотелось бы упомянуть Юрия Шевчука и Армена Григоряна,
    но не верится, что они когда – нибудь это прочтут;
   
    Оксане и Грише, которые когда-нибудь либо решат свои проблемы,
    либо разойдутся, но я их люблю независимо от этого;
   
    Евгению Чурбанову, Александру Шаркову и Эльфриту Хузиахметову –
    самым в лучшим коллегам;
   
    конечно же, Свете и Сергею Шумаевым и их маленькой Настеньке;
   
    бесспорно, Стивену Эдвину Кингу
    посвящается эта
    рождественская сказка
   
    Бесконечная тяжесть старения давно уже начала утомлять его организм. Пришла осень, деревья пожелтели, по утрам на поверхности луж начала появляться тонкая ледяная корочка. Помнится, именно в это время года наша песня, по Шевчуку, приобретает «дождливый род», и именно в этот период времени беспечные Ниф-Ниф и Нуф-Нуф начали строить себе ненадежные зимние убежища.
    Близилась зима. Спячка, оцепенение, холод, сон без надежды проснуться. Озноб с перспективой разбить себе зубы при ударе нижней челюстью о верхнюю, - она у человека, слава Богу, неподвижна, иначе конец пришел бы всем зубам сразу. Дрожь, бесконечная дрожь, такая трясучка, что, кажется, вот сейчас моя душа выскочит, вернее, вытрясется, из меня, и будут меня отпевать в громадине храма… а разнесчастное тело все так же будет лежать и колотиться в ледяной лихорадке, чтобы вскоре разувериться в возможности согреться и пойти, как всякий неупокоеннный мертвец, рвать человеческую плоть и пить теплую солоноватую кровь, чтобы хоть как-то согреться…
    Нет-нет, не пугайтесь. Ничего такого в этом рассказе не будет, по крайней мере, не предполагается. Поверьте мне, описывая ощущения замерзающего человека, безумное колотье и прерывающееся дыхание, сбитое холодом, я прекрасно знаю, о чем говорю, - были в моей жизни дни, когда я с утра до вечера таксовал, причем на межгороде, и частенько сидел в насквозь промерзшем стареньком «Вольво» в ожидании пассажира, не решаясь запустить мотор и включить печку, чтобы не жечь последний бензин, с невероятной дрожью и невероятным желанием заработать хоть что-то – дома ждали любимая жена и только что родившаяся доченька. Сейчас, похоже, все наконец-то нормализовалось, ребенку почти два с половиной года, папа зарабатывает очень даже прилично и ни в чем не отказывает любимой доче… но эта история совсем не обо мне, моей жене и моей маленькой принцессе.
    Итак, его история уже заканчивалась. Он был стар, очень стар. Настолько стар, что помнил всех своих друзей, родившихся почти в один день с ним и уже давно превратившихся в прах, скрипящий под ногами прохожих. Он остался один, он жил «на лесах в это качество года», он ожидал скорой неминуемой смерти и ничего не имел против ее прихода – умереть ничего… Его жизнь достойно заканчивалась. Он сделал все, что от него требовалось, он принес массу радости детям и взрослым, даже побольше, чем иной клоун, если, конечно, этот клоун - не кинговское «оно». Даже самой природе он помог, не внося никаких исправлений в ее веками прописанный распорядок. И уже этим был ценен.
    Он, древний старик, мерз на ледяном ветру и ждал смерти, которая, он знал, скоро придет за ним. И он встретит ее достойно – всему свое время. Он ждал смерти так, как ждет ее седой ветеран, давно уже изучивший на пожелтевших фотографиях лица давно ушедших друзей и не желающий ничего, кроме покоя… давно до блеска начистивший свои заслуженные ордена и прицепивший их на поеденный молью китель в предвкушении ее прихода…. И когда она придет, то сможет с полным на то основанием сказать, что он – ее единственный друг. Ее генерал.
    Он и вправду был генералом – если учесть время, которое он прослужил этому миру. Редкий его коллега мог похвастаться тем же, кроме вошедших в историю представителей предыдущих поколений. Теперь, похоже, он и сам войдет в историю. И так же будет служить примером для молодых и зеленых, только начавших свой путь в жизни, который может быть длинным, как у него…. Или закончиться в тот же день, когда начался.
    Близилось Рождество. Люди носились вокруг со скоростью мышей, обжегших хвост. Они искали подарки для своих близких, были окутаны атмосферой приближающегося праздника и ничуть не подозревали, что они не более долговечны, чем он.
    А он наблюдал за ними, из последних сил сохраняя жизнь в своих узлах и агрегатах, как сказали бы автомастера. Он прекрасно знал, что его время давно вышло, и он даже превысил установленный лимит. Он ждал смерти и одновременно не хотел ее прихода. Он хотел нести людям радость, как нес ее всегда в течение своей невероятно долгой жизни.
    Он тоже когда-то был молодым и зеленым. И помнил тот божественный миг, когда ребенок, подбежавший к нему – совсем маленькая девочка, от силы полутора – двух лет от от роду, едва научившаяся говорить, крикнула:
    - Мамочка, смотри! Красиво!
    И мамочка, невероятно красивая и светящаяся любовью ко всему миру через собственное чадо, ответила:
    -Да, доченька! Прекрасно, Асенька!
    Он жил этим все свое долгое существование. Ничего не было дороже, чем неподдельная радость маленького человечка, еще не научившегося льстить и подмазываться и, возможно, никогда не захотевшего бы овладеть этим сомнительным искусством. Его заметили, ему обрадовались – этого было достаточно, чтобы оправдать смысл его маленькой жизни. Такая честь была уготована далеко не всем, ему подобным. И именно поэтому он жил так долго.
    Он был стар. Обмен веществ в его умирающем организме был замедлен, тем более что мать-земля больше не поддерживала его. Он быстро угасал, не получая больше питания, дневной свет ослеплял его, ночная темнота – пугала.
    И настал тот миг, когда молодая пара, проходившая мимо, заметила его. Они были молоды, гуляли и смеялись… и все у них было впереди. Но его короткая жизнь в тот момент безвозвратно угасла вместе с порывом ледяного декабрьского ветра, и он уже не слышал того, что они говорили.
    -Гриша, смотри, листочек! И еще зеленый! – восторженный возглас был искренний, совсем девчоночий.
    -Ну зеленый, так зеленый, - был ответ, - на все Божья воля, так ведь, Ксюх?
    Но он уже не слышал их, он оторвался наконец от ветвей и летел, слепой и глухой, летел туда, где уже давно упокоились его ровесники, чтобы так же, как они, в последний раз скрипнуть под ногами прохожих. Кто знает, если бы каждому листочку так радовались, возможно, у нас не было бы зимы?
    Он летел вперед, не страшась ничего на свете.
    Он прожил свою жизнь достойно.
    Он нес людям радость.

Оценка: 9.00 / 1       Ваша оценка: