Творчество поклонников

Страшные рассказы ХД

Добавлен
2005-01-11
Обращений
13455

© Иннокентий Соколов "Страшные рассказы ХД"

    Пожалуй, посуда и белье подождут до завтра, - скорее бы дочка уснула, чтобы можно лечь в постель и немного поспать. Странно, стихотворение про доброго доктора она в последний раз читала в далеком детстве. Читая текст известного сказочного стихотворения, мама поймала себя на мысли, что абсолютно не вникает в смысл произносимого. Губы и язык, словно обрели независимость и что-то бормотали под нос, не обращая внимания на мысли, которые, словно летучие мыши проносились у нее в голове. Самой яркой и четкой мыслью была одна – как можно быстрее забраться под теплое одеяло. Каждый вечер повторялся этот утомительный ритуал – чтение сказок, и каждый вечер мама механически читала сказки, представляя, как упадет в кровать и заснет. Просто закроет глаза, чтобы хоть не намного забыть про свои проблемы и заботы, про посуду и грязное белье, про то, чем кормить и во что одевать ребенка, про то, как уходят годы, и какая, все-таки дерьмовая штука эта жизнь.
    - И лишь одно слово твердит…- посмотрев на спящую дочь, мама отложила книгу в сторону и тихо встала, чтобы не растревожить чуткий, детский сон. Аккуратно прикрыв дверь в детскую, она, пошатываясь, спустилась по широкой деревянной лестнице вниз, на кухню. Открыла дверцу шкафа, достала снотворное, запила таблетку кипяченой водой из стакана, после чего, окинув равнодушным взглядом кухню, пошла спать…
    Полумрак, темный коридор, и свет. Свет она увидела издалека. И этот свет ей определенно не понравился. Подойдя ближе, она увидела, что свет струится из-за открытых дверей, перетекая белым призраком к ее ногам, словно приглашая войти. Над дверью кто-то повесил большой плоский стеклянный колпак с надписью «Операционная». Заглянув в операционную, она поняла, что источником света была огромная, круглая медицинская лампа над операционным столом, аккуратно застеленным белой простыней. На стоящем рядом стеклянном столике, кто-то заботливо разложил блестящие инструменты, подготовил изогнутые ванночки, принес вату и бинты. Все было готово к операции, - не было пока только неведомого хирурга. Она подошла к операционному столу и одернула простынь. Повертев в руках, она бросила ее на пол. Это было негигиенично, белый комок простыни укоризненно выделялся на грязном линолеуме пола, с разводами от недавней протирки половой тряпкой. Пожав плечами, она привычно залезла на стол, и сразу услышала мягкие, крадущиеся шаги. Свет лампы ослепил ее, моргая, она все же сумела рассмотреть вошедшего. Невысокого роста, сутулый, в белом, застиранном халате, с бурыми пятнами, давно высохшей крови. Над рыжеватой, фельдшерской бородой, нос с горбинкой и усталые, добрые глаза. Пенсне, стетоскоп и скальпель в левой руке. Ржавый, но, тем не менее, очень острый. Подслеповато прищурившись, Айболит кошачьей походкой подошел к операционному столу. Подмигнув ей, он крепко сжал скальпель и занес руку…
    - Мама! Мамочкаааа! Ох мама, где же ты? – истошный детский крик разорвал ночную тишину и выдернул ее из зыбкой трясины кошмара. Вскочив, как лопнувшая пружина, она помчалась в детскую, по пути окончательно приходя в себя.
    Дочь подмяла под себя простыни, и теперь подвывала, уставившись куда то в сторону. Она рывком откинула простынь (как во сне), и ощупала ребенка. Вроде бы все было в порядке. Она села рядом с дочуркой, и обняв, зашептала ребенку на ушко те единственные слова, которые мамы шепчут своим детям, утешая и успокаивая их.
    - Доченька, все хорошо. Все уже прошло. Расскажи маме, что случилось. Тебе приснился плохой сон?
    Немного успокоившись, дочка прижалась к ее груди и заплакала.
    - Мамочка, я боюсь! Он опять придет за мной!
    - Кто придет, маленькая мой? – мама расслабилась, и нежно погладила ее по волосам (похоже, обычный детский кошмар, ничего страшного)…
    - Доктор Бо-болит!
    Мама вздрогнула, и с ужасом посмотрела на дочку:
    - Не бойся, это просто дурной сон, ложись, закрывай глазки и засыпай – она продолжала успокаивать ребенка, чувствуя, как на задворках разума рождается какое-то смутное, нехорошее предчувствие.
    - Он сказал, что заберет меня с собой. На о-пер-цию.
    - На операцию – машинально поправила она, и, спохватившись, почувствовала, как напряглось детское тельце. Рука ее замерла – она поняла, что совершила оплошность, за которую придется долго расплачиваться.
    Откуда-то из далеких глубин, из дальних закоулков сознания, запрятанных под слоем мертвой воды, словно зыбучая грязь под обманчивой зеленью болота, пришло забытое имя – Доктор Бо. Когда-то давно, в другой жизни бабушка читала маленькой девочке детскую сказку про доктора Айболита, который лечил зверей, ставил им градусники, летел на огромных птицах в далекую Африку, чтобы спасти умирающих бегемотиков.
    Вот только почему-то добрый доктор никогда ей не нравился. Когда она пыталась представить сказочного врача, сидевшего под деревом с градусником и стетоскопом в руках, ее фантазия рисовала невысокого мужчину, в окровавленном халате со скальпелем в руках, в глазах которого была холодная доброта. Доброта, которая дорого могла бы стоить тому, кто попадется у него на пути. Потом, однажды ей приснилась больница, в которой страшный доктор готовился к операции (густая кровь, выступающая под неровными движениями острого скальпеля, истошный крик истязаемых…) Снилась она ей и позже. Доктор Айболит - доктор Бо, так она его называла, приходил к ней во сне, обещая когда-нибудь, может быть даже завтра, заняться ее лечением (я отрежу твои маленькие пальчики, отрежу ушки и губки, выколю твои глазки – шептал доктор, добродушно покачивая головой). Позже, когда девочка подросла, Бо престал навещать ее, (а может быть она стала слишком взрослой, чтобы верить в тот мир, в котором жил Бо), но где-то, в подсознании, в обрывках давно забытого детства, осталась уверенность, что, однажды, откроется дверь, и не спеша, войдет усталый доктор, и достанет свой ржавый скальпель. И скажет - Привет детка, я пришел тебе помочь. Доктор, который вылечит ее душу и сердце.
    Похоже, эта уверенность ее не обманула. Забытое, изъеденное молью, пропахшее нафталином прошлое, наконец, догнало настоящее в бесконечной гонке жизни. Доктор Бо вернулся. Фрагменты китайской головоломки сложились в картину, написанную в багровых оттенках. Аплодисменты - ваш выход доктор! Серое и желтое, черное и красное...
    Старый развратник вернулся, чтобы пощекотать ей нервы скальпелем.
    (А вот и я, ребята…)
    Мама обхватила дочь обеими руками, слепым материнским инстинктом, пытаясь защитить от того, что не имело места в реальном мире, но целиком властвовало в ее снах, в ее мыслях, властвовало в своем размытом мире, в мире полуночи…
    Покачивая, убаюкивая ребенка, она думала о тех годах, которые прошли между последней встречей с Бо, и сегодняшним кошмаром. Пустая и абсолютно бесполезная прослойка между двумя снами. Затаившиеся годы расслабленного ожидания момента истины. Засыпая, она думала только об одном – почему? Этот вопрос беспокоил ее все больше. И это было последней мыслью, которая постепенно растворилась в сладкой полудреме небытия, в сумраке наступающего кошмара…
    Серое и желтое…
    Длинный, узкий коридор, заполненный неровным, желтоватым цветом. На полу линолеум в серую и желтую клетку. На линолеуме две неровных затертых полосы, две линии жизни, ведущих в никуда – километры, пройденные колесами инвалидного кресла. Двери со стеклами, неряшливо замазанными белой краской. Плакат на стене крупными буквами – «Мойте руки перед едой», и ниже мелким шрифтом, что-то про инфекционные заболевания. Резкий запах фурацилина и хлорки. На потолке уродливые стеклянные шары на проводах, заменяющие люстры. Некоторые из них светили – тускло, сквозь вековую пыль. Она шла вперед не останавливаясь (она шла на… бал) И еще она чувствовала, какую-то тревогу. Что-то было не так.
    (Любимая, подожди меня, я уже догоняю…)
    Сзади было что-то… нехорошее. И это что-то догоняло ее, не спеша, словно зная, что рано или поздно догонит, ну а там детка, извини! Она шла по коридору, запахнув ночную пижаму, шлепая домашними тапочками, рассеянно изучая таблички, прикрепленные на дверях, не обращая внимания на то, что двухзначные цифры на жестяных номерках под табличками, давно уже сменились трехзначными. Некоторые двери были открыты, за ними в темноте, в стеклянных шкафах, тревожно поблескивали никелированные инструменты и пузатые бутылочки с лекарствами. Она шла мимо, не обращая внимания на то, что скрывала темнота в этих открытых кабинетах. Ей было плохо, ей нужен был доктор, который бы помог. Она шла вперед без остановки. Серые квадраты линолеума, чередуясь грязно-желтыми, важно проплывали у нее под ногами. Невысохшие разводы на полу – кто-то недавно провел неряшливую, влажную уборку – неаккуратно, небрежно поелозил потрескавшийся линолеум, старой видавшей виды шваброй с наброшенной грязной тряпкой. Гигиена – старое, казенное слово из детства. Не чистота, не стерильность – нет, именно гигиена. Она часто вспоминала про гигиену. Отец строго наказывал маленькую девочку за грязь. Он всегда, почти каждый день проверял, чтобы у нее были чистые руки, волосы, и не пахло под мышками и там…
    - Ко всем маленьким грязнулям приходит Бо! – поучал отец, его взгляд становился отрешенным, а руки тянулись к ремню. Теперь она выросла, и детские привычки остались в прошлом – там в серо-желтом детстве. Там же упокоилась гигиена, и тяжелая пряжка отцовского ремня, вместе с отцом (несчастный случай - каждый раз говорила бабушка, когда заходил разговор про родителей).
    Она шла уже довольно долго (а гости ждут девочка…), ноги стали уставать. Следы на линолеуме становились все четче и глубже. Далеко впереди, она увидела какой-то предмет. По мере того, как она подходила все ближе и ближе, контуры предмета становились все четче, а свет ярче. Подойдя ближе, она остановилась как вкопанная – полосы на линолеуме, оборвались инвалидным креслом. Старым, на двух огромных колесах. Не обычное, современное – с удобными подушками и регулировкой высоты и положения спинки, нет – допотопное, громадное, с потемневшей от времени обивкой из дерматина, с потускневшими стальными спицами, оно, казалось все эти годы ждало ее, чтобы усадить ее в свое чрево, всосать ее плоть, и целую вечность возить обтянутый пожелтевшей кожей скелет по унылым коридорам больницы.
    - Ну подойди же – словно умоляло кресло – присядь, тебе будет очень удобно, я обещаю…
    На подлокотниках и подножках она заметила узкие кожаные ремешки (очень удобно крошка…) для рук и ног. С опаской она сделала шаг вперед. Кресло продолжало стоять, где стояло. Стальные спицы равнодушно поблескивали в свете горящих лампочек. Она оглянулась назад. Там откуда она пришла все так же тускло горели стеклянные шары на потолке, так же сгущалась тьма, еле разбавленная их светом. Свет, тьма, и кое-что еще. Повизгивающее, похрюкивавшее от нетерпения, ковыляющее, спешащее догнать, чтобы (вылечить тебя…) разорвать ее плоть и всласть покопаться в теплых, пока еще живых внутренностях, безжалостно разбрасывая их в стороны.

Оценка: 8.00 / 4       Ваша оценка: