Творчество поклонников

Исцеление любовью

Добавлен
2005-08-10
Обращений
7393

© Иннокентий Соколов "Исцеление любовью"

    Реальность сдвинулась, пытаясь просочиться через сито угасающего сознания, чтобы стечь на дно глубокого колодца, и остаться там грязными лужами, отражающими остатки несчастной души. Забытой. Раздавленной.
    (Чаззет, чиззет, чеззет…)
    Крик родился слишком поздно. Поздно!
    Первый разрез пришелся чуть ниже подбородка. Острое лезвие легко разрезало больничную пижаму. Сверху вниз. Полы пижамы разошлись, выпуская наружу упругие груди. Доктор удовлетворенно хмыкнул и взмахнул рукой. Багровая линия прошла от шеи, соединяя кровавым ручейком пупок и ложбинку между грудей.
    - И мы вылечим тебя!
    Доктор пританцовывал на месте, срывая с нее остатки одежды. Пропитавшиеся кровью лохмотья были отброшены прочь.
    - Все для тебя, моя родная…
    Еще разрез. Кровь хлынула густыми потоками, стекая по дрожащему комку плоти.
    (Освобождение, осязание смерти)
    - Окончательное выздоровление…
    Крик перешел в хрип. Анна открыла глаза, и увидела профессора Марфина, который что-то записывал в тетрадь.
    - … будет зависеть только от вашего желания пойти навстречу. И думаю, дальнейшее лечение благотворно скажется на вашем состоянии…
    Доктор удивленно приподнял брови.
    - Что-то не так? Вам плохо?
    (Вам требуется лечение, не так ли?)
    - Я… не… - Анна шевельнулась, сбрасывая оковы полудремы. Слезы стоявшие в глазах мешали рассмотреть Марфина. Нелепая фигура доктора размылась, стекая солеными каплями по щекам.
    - Все в порядке, доктор – выдохнула она, приходя в себя – просто немного болит голова…
    (Просто сон просочился в явь, накрывая с головой, впуская доктора…)
    Марфин испытующе посмотрел на пациентку, и кивнул санитару, который все это время молча стоял сзади.
    - Уведите больную...
   
    2.
    Коридор растянулся на столетия, скрываясь где-то вдали, обрываясь в темноте. Чуковски шел по коридору, от скуки насвистывая модный мотивчик, который прилепился к мыслям, отвлекая от работы.
    (Хей-хо, хей-хо, а парень этот - я… Хей-хо, хей-хо, а парень этот…)
    Чуковски любил свою работу. Особенно, когда выдавалась ночная смена. Днем, все было не так – крики, стоны. Да и отношения с Марфином оставляли желать лучшего. Под пристальным взглядом доктора, Чуковски чувствовал себя неуютно. Казалось, блеклые глаза Марфина запускали тонкие, невесомые щупальца, в череп санитара, чтобы извлечь оттуда все самое нужное, сокровенное. Иногда, Чуковски подумывал, что доктору известно все о его ночных шалостях.
    (Уж будь, уверен, малыш, будь, уверен – Марфин знает все… Или почти все…)
    Меньше всего на свете Чуковски желал, попасться в руки доктора. Кто, как ни Чуковски, знал, что твориться за огромными, резными дверями палат. Но и перестать делать то, что он делал, Чуковски не мог. Это было выше его сил.
    Но зато он любил свою работу. Чуковски остановился, поглаживая висящую на боку дубинку. Марфин мог быть спокоен, пока Чуковски на своем месте, никто не нарушит заведенный порядок.
    Огромный, плечистый санитар, вызывал ужас у пациентов. Природа наградила Чуковски огромными бицепсами, взамен мозгов. Ай-кью Чуковски с трудом достигал девяносто. Но санитар меньше всего расстраивался из-за своих умственных способностей. Пока у него была дубинка, Чуковски называл ее палочка - выбивалочка, никто, (никто – слышите?) – не мог нарушить порядок!
    Для Чуковски порядок ассоциировался с чем-то огромным, фундаментальным, но вместе с тем хрупким и неустойчивым. Подобное несоответствие немного раздражало санитара, но, поразмыслив на досуге, Чуковски решил не обращать внимание на досадный диссонанс, тем более, что в последнее время значительно прибавилось работы, да и Марфин весь какой-то не свой – ходит, словно призрак, наводя тоску своим тусклым взглядом.
    С виду добродушный, иногда с тонкой ниточкой слюны на подбородке, Чуковски вызывал недоумение, у случайных посетителей лечебницы, но в случае происшествия санитар преображался. Лицо багровело, тяжелый подбородок отвисал, глаза Чуковски выпячивались, и горе тому больному, кто смел, вызвать гнев санитара.
    (Хей-хо!)
    Чуковски хмыкнул, и оставил дубинку в покое. У дубинки было еще одно предназначение, о котором (Чуковски очень надеялся на это!) не догадывался Марфин (соответственно второе название дубинки было палочка – втыкалочка). И, собственно, сегодня ночью, Чуковски собирался использовать дубинку во втором качестве, как делал это каждое ночное дежурство.
    Безобразная улыбка растянула губы идиота. Чуковски улыбался, в радостном предвкушении.
    Ночь накрыла стены старого здания. Странная дрема укутала мягким одеялом, словно пытаясь скрыть что-то от Чуковски. Непривычная тишина опустилась на лечебницу, заполнив коридоры мистическим ожиданием чуда.
    (Или смерти – кому как повезет, старик)
    Где-то внизу, на первом этаже напарник Чуковски – еврей Горман, так же двигался вдоль коридора, сосредоточенно посматривая в глазки, вделанные в двери палат. Чуковски не любил Гормана. Если на то пошло, Чуковски сам с удовольствием выполнял бы ту работу, которую приходилось делить с настырным евреем.
    Настырный! – вот именно то слово, которым можно было охарактеризовать Гормана. Чуковски кивнул головой.
    Настырный сукин сын!
    Ладно, – к черту Гормана! У Чуковски сегодня ночью много работы! Особой работы.
    Чуковски кивнул – да! Особой работы! И эту работу, уж поверьте, он сделает так же хорошо, как и основную работу. Так же хорошо, а может быть даже и лучше.
    (Особая работа – особый подход…)
    Санитар ускорил шаг, приближаясь к заветной двери.
    Меньше всего его беспокоило то, что кто-нибудь застанет его за особой работой.
    Горман, Чуковски знал это наверняка, после обхода своего этажа, направится в свою комнатушку, где будет смотреть «Тутси-фрутси», по маленькому, черно-белому телевизору, кончая при этом в штаны (маленький, еврейский ублюдок!).
    Кроме них в лечебнице оставались дежурная сестра, которая запиралась в манипуляционном кабинете, чтобы онанировать шприцом (уж поверьте Чуковски – он на этом собаку съел), и, конечно же, Марфин, который частенько ночевал в своем кабинете, (жена дока сбежала с заезжим метателем ножей – вот потеха-то!), непонятно чем, занимаясь наедине с собой (у Чуковски, конечно же, были кое-какие идеи на этот счет, но он предпочитал держать их при себе). Итого четыре человека – полная свобода действий. Именно из-за этой свободы Чуковски и любил ночные смены. Свобода и кое-что еще. Самое главное – соблюдать осторожность, не вызывая лишнего шума. Но сегодня Чуковски бояться было нечего. Все должно получиться как нельзя лучше.
    Чуковски шел по коридору, погружаясь во тьму. В конце коридора, заканчивающегося небольшим, зарешеченным окном находились две двери. За той, что слева, скрывалась вторая лестница, ведущая на первый этаж, и дальше, в подвал (которой, впрочем, никто никогда не пользовался). Дверь справа скрывала за собой истинную цель санитара. Именно к ней сейчас спешил Чуковски, насвистывая от нетерпения.
    При этом Чуковски не забывал о том, почему он находиться здесь – о работе. Цепкий глаз санитара выхватывал каждую мелочь. Все двери были надежно заперты (Чуковски лично убедился в этом), все лампочки в пыльных стеклянных шарах на потолке, заменяющих люстры, светились тусклым, дежурным светом. Все за исключением последней, висящей в конце коридора, куда так спешил санитар. Еще перед началом смены Чуковски заблаговременно выкрутил лампочку, и спрятал ее в комнатушке Гормана, чтобы потом, после смены (выполнив особую работу!), вкрутить назад. Лишний свет был ни к чему.
    Двери плавно проплывали мимо, оставаясь позади, старый потрескавшийся линолеум, глушил звуки шагов. Все шло, как обычно. Чуковски спешил навстречу судьбе…
    (Что-то будет, парень, что-то будет… Чеззет…)
    Остановившись перед дверью, Чуковски от волнения облизал потрескавшиеся губы. Пора! Воровато оглянувшись, санитар достал связку ключей, висящую на поясе, рядом с палочкой–выбивалочкой.
    Нужный ключ Чуковски давно уже пометил надфилем, оставив несколько поперечных царапин на потемневшем от времени металле.
    (Клок – кнок – скриииккк…)
    Замок скрипнул, открываясь. Чуковски тихонько толкнул дверь.
    Палата, оббитая мягким войлоком. В полумраке белел матрац, на котором лежала пациентка доктора Марфина (теперь пациентка доктора Чуковски – санитар скривил губы в плотоядной улыбке).
    Оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы комната не погрузилась во тьму, Чуковски осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к Анне. Санитар не боялся, что пациентка проснется, – Марфину не понравилось ее поведение, (она была плохой девочкой), и Анне сделали укол («сульфазин» – или что-то наподобие), - Чуковски не знал точно, как называется дрянь, которой накололи непослушную дурочку, да это его особо и не интересовало. Главное, что укол сделал свое дело, - ее можно было толкать, переворачивать, даже бить, не говоря уже про то, ради чего Чуковски прокрался сюда, в полутемную палату, - Анна не чувствовала ничего, находясь где-то далеко отсюда, в своей вселенной.
    То, что надо! Самое время для работы, настоящей работы. Особой работы!
    (Ну давай парень, этой сучке не терпится! Она вся мокрая внутри, ждет, когда ты вставишь ей свой «Усмиритель»)
    Чуковски задрожал от нетерпения. Трясущимися руками он принялся осторожно распутывать ремешки смирительной рубашки, в которую предусмотрительный Марфин приказал закутать Анну.
    Нет, так не пойдет.
    Чуковски заставил себя успокоиться, и сосчитал до десяти.
    (Раз – вырви глаз… Два – черная голова… Три – жертва замри…)
    Дело пошло быстрее. Санитар осторожно освобождал жертву, словно ученый, разрезающий кокон, чтобы добраться до прекрасной бабочки, которая займет достойное место в коллекции мертвых или не рожденных насекомых.
    Голая грудь выпрыгнула прямо на ладонь санитара. Чуковски заворожено уставился на коричневый сосок.
    (Посмотри, как он торчит – потерпи еще немного детка. Старик Чуковски покажет, что к чему…)
    Раздев Анну, Чуковски опустил неподвижное, словно неживое, тело на матрац, сам пристроился рядом, поглаживая груди пациентки.
    (Пускай еврей пускает слюни перед телевизором, Чуковски покажет этой сучке, кто из них настоящий мужик)
    Сначала Чуковски лизнул сосок, потом другой. Анна застонала, аппетитное тело выгнулось в сладостной полудреме.

Оценка: 5.00 / 1       Ваша оценка: