Творчество поклонников

Исцеление любовью

Добавлен
2005-08-10
Обращений
7281

© Иннокентий Соколов "Исцеление любовью"

   
    (Обратный отчет)
    Чеззет…
   
    6.
    Вера молилась, став на колени, сжимая в руках, маленький, дешевый крестик. Молилась, ибо чувствовала своим маленьким разумом (твой ай-кью, крошка недостаточно высок, чтобы быть доктором, но вполне достаточен для того, чтобы тихонько постанывать, когда я вхожу в тебя – шептал Марфин, загоняя в нее свой омерзительный отросток) что скоро придет время перемен. Больших перемен. Огромных перемен.
    - Господи… - еле слышный шепот Веры разгонял тишину, чтобы осесть где-то в темных уголках комнаты, неясным, тихим эхом. Отголосками молитвы…
    Она работала здесь уже достаточно долго (вполне достаточно, чтобы Марфин знал тебя как облупленную, не так ли Вера?), чтобы привыкнуть к чужой боли. К чужому страху. Тем более что для нее было достаточно своей боли. Своего страха.
    (Страх и ужас…)
    Обычно Марфин приходил ночью. Сразу после того, как санитары совершали первый обход больницы. Он тихонько царапал дверь, словно шелудивый кот, поздно вернувшийся домой из сладких объятий прелестных кошечек.
    Тихий, неприятный звук.
    (Скреб-поскреб)
    Она открывала дверь, впуская доктора, который тенью просачивался в ее кабинет. Все готово, солнышко. Сам процесс соития проходил каждый раз по заведенному порядку. Она расстилала белую простыню на рабочем столе, и ложилась спиной к доктору, поднимала юбку. Марфин пристраивался сзади, снимая с нее трусики своими дрожащими руками (Вера каждый раз вздрагивала, когда доктор прикасался к ней своими пальцами – словно лапки паука, который окутывает жертву коконом, чтобы высосать жизнь, не спеша – капля за каплей).
    Вера смотрела прямо перед собой, отставив зад, рассматривая в тоскливом ожидании, косые тени, рисующие на покрашенной поверхности стен причудливые, непонятные рисунки.
    Кончив, Марфин некоторое время находился в ней, обессилено прижимаясь к спине, целуя шею, покусывая мочку уха.
    (Вот и вся любовь детка…)
    Любовь-морковь. Сука-любовь. Любовь ураган. Хрустальные детские мечты Веры, вдребезги разбились о грязную кирпичную стену жизни. Серые будни осенней тоской ложились на плечи, вдавливая в грязь бытия. Где-то жизнь блестела разноцветными каплями изумрудной росы, оседая на волосах и прекрасных телах счастливых обладателей удачи. Дорогие машины и меха, взамен блеклой, зеленой краски на плохо оштукатуренных стенах, отдых на лучших курортах, взамен дежурств ночью, в пропахшей мочой и лекарствами, психбольнице, в богом забытом месте.
    (Такое трогательное, фурацилиновое счастье.)
    Признания в любви, и безрадостное совокупление на покосившемся от старости столе. Нежные ласки любимого человека и стекающая по бедрам сперма доктора Марфина.
    (Все для тебя, любимая, все только для тебя…)
    Пятнадцать минут на все, запереть за доктором дверь, и тихонько плакать, рассматривая висящие на стене плакаты, которые напоминают о пользе гигиены, и ужасах отвратительных болезней, передаваемых половым путем.
    Пыльные стеклянные шары на потолке навевали мысли о проходящей суете. Вера представляла, как однажды время свернется, словно змея, поедающая свой хвост, и она целую вечность будет лежать на столе, тупо рассматривая рисунки теней, отблески инструментов в стеклянных шкафчиках, слыша сзади натужное пыхтение Марфина.
    (Этот ублюдок будет раздирать тебя изнутри, пытаясь кончить...)
    - Почему бы тебе, не взять в руки скальпель, и не отрезать его маленький Хей-Бо?
    Вера встрепенулась, услышав в голове чужой, посторонний голос. Этот голос проник в ее мысли, разбросал их в стороны, оставив только одну:
    (И это хорошая мысль, детка)
    - Отрезать его сраный Хей-Бо.
    Вера опустила руки, шкафчики с лекарствами, стоящие у стены поплыли куда-то вбок, потолок закружился, вызывая тошноту. Девушка покачнулась, чувствуя, что теряет сознание. Корявые тени, выползли из разных углов, заполнили пространство кабинета, собираясь в промозглую, осеннюю мглу.
    Медсестра тихо охнула, падая на пол, мгла сгустилась, надвинулась, окутывая, забирая в плен. Заменяя собой все мысли и желания…
    Тихий плен, зыбкий омут застывших чувств.
    (Тихий смех, и шлепанье босых ног)
    Кто-то пробежал мимо, заливаясь радостным детским смехом, и наступила тишина.
    (Маленький ребенок? Все возможно, доктор Дрема знает свое дело…)
    Вера услышала как во тьме, рождалось что-то нехорошее, чудовищное. Весь мир заполнило ожидание, тяжелое предчувствие беды. Ей захотелось кричать, чтобы разрушить проклятую тишину, разбить минуту молчания, которая растянулась в вечность.
    Неподвижность, граничащая с ужасом.
    Боль, заменившая смысл.
    Обитель скорби…
    Тихий скреб-поскреб (маленький, замерзший котенок, царапающий дверь, чтобы сердобольная хозяйка пустила пушистого шалуна в дом), прозвучал, словно гром.
    Вера встрепенулась. Ей захотелось ползти, навстречу спасительным звукам, которые убили немую тишь. Ползти по полу, ломая ногти, обирая руки. Ползти, только бы не прекратились эти, пусть тихие, но одновременно такие прекрасные (скреб-поскреб) звуки.
    (Поднимайся на ноги, ты, ненормальная дурочка, ты же не будешь встречать доктора Марфина, ползая по полу, словно слизень - это же, в конце концов, негигиенично…)
    Девушка мотнула головой, разгоняя дрему, заменяя серую муть тусклым светом пыльных люстр. Кое-как приподнялась, уцепившись маленькой рукой за неровный, будто обгрызенный кем-то (или чем-то) край стола.
    Скреб-поскреб усилился. Вера представила, как Марфин, согнувшись, скребется в дверь, притоптывая от нетерпения, и обречено подошла к двери…
    (Ох, детка, лучше бы ты не делала этого…)
    Щелк – щелк, кто там? Дверь распахнулась, и что-то ворвалось в кабинет, сбивая с ног, вереща, словно тварь из фильма ужаса. Перед глазами мелькнул окровавленный халат, сильная рука схватила за горло, сжимая пальцы, не давая вздохнуть.
    Маленький вихрь, прошелся по комнате, разбрасывая в сторону все, что вставало на его пути, таща за собой Веру, словно сломанный манекен.
    (Я знаю точно наперед, сегодня кто-нибудь умрет…)
    В глазах вспыхнули и заплясали маленькие чертики. Вера пыталась кричать, но пальцы, сжимающие горло не оставляли ни малейшего шанса выпустить застоявшийся воздух из судорожно сжимающейся груди. Существо, протащило ее по полу, бросило в центре комнаты, и направилось к двери, чтобы отгородить возможных зевак от предстоящего шоу.
    (Кровь-шоу. Вырвиглаз-шоу)
    Дверь захлопнулась, и с этого момента, для Веры, стрелки часов закрутились в обратную сторону, отмечая последние минуты жизни.
    Свет погас, оставляя Веру в пьянящей темноте (в ожидании исхода).
    Она закричала…
   
    7.
    Анна с трудом поднялась на ноги, держась за неровную, потрескавшуюся стену. Лестница уходила вниз, уводя в царство пыли и темноты – в подвал.
    Голова распухла от боли. Тело налилось тяжестью, ноги превратились в чугунные слитки. Первый шаг дался тяжело. Анна стиснула зубы, пытаясь сдержать рвущийся стон. Живот надулся и выпирал словно груша.
    Она спускалась, с трудом нащупывая ступеньки в кромешной тьме. Анна прошла мимо двери, из-под которой выбивалась узкая полоска света. Это дверь, выходящая в коридор на первом этаже (но нам, милая, не сюда, пока…) Ниже…
    По мере того, как Анна спускалась в подвал, темнота сгущалась, приобретая плоть, запах. Она чувствовала сырость, которая словно звала в свои заплесневевшие объятия.
    А вот и дверь в подвал – огромная, оббитая проржавевшим железом, холодная и грязная на ощупь. Где-то, с другой, противоположной стороны подвала, находилась еще одна, точно такая же дверь.
    Анна толкнула свою дверь, втайне надеясь, что за долгие годы бездействия, дверь приросла, приржавела, навсегда отгородив страшный, сырой подвал. Дверь поддалась, открывшись с поразительной легкостью. Затхлый воздух ударил в лицо, приглашая войти. В подвале горел свет. Пыльные лампочки свисали на проводах, пытаясь своим светом, хоть немного разбавить темноту склепа.
    (Приятное местечко, ты не находишь?)
    Анна зашла в подвал. Пол в подвале был земляной, влажный.
    Подвал тянулся под всем зданием. Старый ненужный хлам, полусгнившая мебель, крысы, и кое-что еще.
    (О, ты знаешь, что там…)
    Дверь закрылась, отрезав путь к отступлению. Электрощит находился у второго входа, а значит, ей придется пройти через весь подвал, лавируя между кучами мусора, стараясь не касаться грязных, покрытых слизью, стен. Приятная прогулка.
    Анна сглотнула, борясь с очередным приступом рвоты. Слишком мало времени. Вперед!
    Она двинулась вперед, прошла мимо сваленных у стены, заплесневевших, рассыпавшихся папок, с какими-то бумагами. Чуть дальше она увидела перевернутую инвалидную коляску, с погнутыми, изуродованными колесами. Некоторые спицы торчали из ступиц, словно сломанные ребра из раздавленной груди.
    Такую же, или похожую коляску, она часто видела в своих снах – непременный атрибут кошмара. На всякий случай, она обошла коляску, стараясь держаться подальше от поверженного демона.
    (Ничего, детка, мы еще покатаемся вместе…)
    Анна вздрогнула, и отвернулась. Ее снова стошнило на сырой пол.
    (Снова и снова.)
    Его она увидела издалека. Злой гений Марфина нашел применение старинному деревянному креслу, с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Небольшой шлем, сплетенный из кожаных ремней, небрежно свисал со спинки кресла. Два латунных электрода были прочно вшиты в потрескавшуюся кожу. От них, к старинному рубильнику на стене, уходили толстые провода, теряющиеся затем в полумраке подвала.
    Шлем надежно крепился к голове пациента ремнями, прижимая электроды к вискам. Небольшой резиновый мячик с продетым сквозь него жгутом, вставлялся в рот жертвы, чтобы глушить крики.
    Электрический стул.
    Жаркое дядюшки Марфина.
    (Сегодня в меню – печеные мозги под соусом из слез…)
    В темноте трудно было разглядеть крепления для рук и ног, но Анна знала, (уж она-то знала это…), что они там есть. Ждут своего часа, вместе с креслом.
    (Ты не устала Анна? Если так – можешь ненадолго присесть, тебе будет очень удобно. Не сомневайся.)
    - Черта с два!
    Анна прошла мимо кресла, не оглядываясь, заглушая, посторонние, ненужные воспоминания о прошедшей боли. На это не было времени.
    (Не сейчас, кресло.

Оценка: 5.00 / 1       Ваша оценка: