Творчество поклонников

Гнездо кукушки

Добавлен
2005-10-25
Обращений
6430

© Иннокентий Соколов "Гнездо кукушки"

   Дилинь-дилинь – звонок в телефоне. Голос, который хочу слышать меньше всего, голос, от которого пропитывается потом пижама, и гусиная кожа покрывает тело. Голос, в котором все – и капли самодовольства, гроздья уверенности и насмешки.
    - Привет старик, слышал у тебя нервишки совсем ни к черту. Подумал на досуге – много работаешь – голос глумится, выдавая нотки презрения за партитуру жалости.
    - Нет, старик – продолжает голос, набирая силу – так не пойдет. Совсем не пойдет. А нужно тебе вот что, старик – голос делает ударение на последнем слове, подчеркивая возраст, словно намекая, что сам хозяин голоса молод и силен – развеяться, отдохнуть что ли?
    - Я не знаю…- хриплые потуги возражения застревают в слабом, насквозь пропитанном слабостью, утомленном этой слабостью, горле.
    - Послушай, старик – голос не сдается – не следишь за здоровьем – нити переживания перерастают в толстые мохнатые канаты осуждения. Коктейль из осуждения, с каплей ослиного упрямства, с долькой затаенной ненависти, посыпанной пудрой из зависти, натертой из собственной души, выпирающей белыми пыльными хлопьями из организма – взболтать, но не смешивать.
    - Послушай старик – и вот уже осуждение почти не слышно в этом знакомом, дьявольски уверенном голосе – не спорь. Отдых, отдых и еще раз отдых… Путевка на чертовски (чертовски - любимое словечко, так же как и дьявольски – наивысшая степень превосходства) привлекательный остров. Не то остров Крит, не то еще какой-то остров, поверь, старик, не успел даже запомнить название, веришь ли?
    (Не верю! Тебе не верю, проклятый, наглый голос…)
    - Ну и не верь – в голосе доминирует обида, словно обладатель голоса слышит мысли, читая, как дирижер с нотной тетради – в общем, не важно.
    (А что важно?)
    - А важно то – голос усиливается, набирает обороты, загоняя в угол – что едешь ты отдыхать один, извини старик (словно голос когда-то чувствовал себя обязанным пред кем-либо извиняться) путевка и билет только на одного человека, уж так получилось – пауза растет, ширится, стареет, седеет, зарастает паутиной недоумения и неловкости.
    - А… Марина… (Бинго-два-очка, старик, мы подошли к сути. Мы подошли к самой, что ни на есть самой сути. Именно так…)
    - Да, черт раздери пополам меня совсем (голос тарабанит скороговоркой, рожая одно длинное, несуразное, многоколенчатое слово), Марина… Прости старик, запамятовал (черта с два!) – голос захлебывается от деланного смущения, - прости старик.
    Еще одна пауза – не меньше предыдущей, а то и больше.
    - Да не переживай ты старик, - голос спохватывается, словно найдя выход из ситуации, выход который лежит на поверхности, покачиваясь на волнах сомнений, и звонит словно буй – вот он я, не проплывите мимо, присядьте днищем на мою мель, черт вас разорви со всеми рыбьими потрохами, семь футов под килем, если проплывете мимо…
    - Слушай, беру Марину на себя – и не спорь – голос душит рождающиеся цветы протеста, безжалостно вытаптывая поляну для предстоящих военных действий – не спорь, старик, я постараюсь, чтобы твоя (или пока еще твоя) супруга не скучала. Старик – ты нужен нам всем здоровым и бодрым – голос переливается колокольчиками выигранного сражения – все, заметано… Выезжаю с билетом, буду через шесть, нет пять, минут…
    Отбой, гудки…
    Вот так вот, старик, и не спорь…
    (Марину беру на себя)
    Где же ты взялся, голос. На каком повороте жизнь качнулась в сторону, подбирая еще одного попутчика, который скромно уместился с краю, а затем, осмотревшись, ведет себе все более нагло, очевидно собираясь выкинуть на обочину из собственной жизни.
    Занять твое место, старик!
    Забрать твою жизнь, старик!
    Позаботиться о твоей супруге, старик!
    Кукушонок, подброшенный неизвестно кем в твое гнездо, осмелел, и теперь пытается избавиться от соперников, чтобы остаться единственным победителем.
    Андрей – ненавистное имя, откуда, из каких глубин, выплыло это чудовище, готовое обвить своими щупальцами и утащить на самое дно, где покрытые илом консервные банки и прочая дрянь, и солнце не может пробить зеленоватую мглу, сдавшись еще у поверхности, завязнув в толстой пленке разлитой нефти.
    Черт, широкие плечи, нахальная улыбка. Вот он я…
    Этот выродок ворвался в твою жизнь, оставил интерес в глазах молодой красивой женщины (пока еще твоей женщины, пока еще…), оставил на полке плюшевого мишку (подарок, и напоминание, о том, что он теперь всегда будет рядом, как ни старайся, старик…)
    И покуда ты будешь нежиться под чужим солнцем на остывающем песке, уж он то позаботиться, (уж будь, уверен, старик) о том, о ком пообещал.
    Ну ты понимаешь сам, - ты нужен нам бодрым и свежим. Всем нам.
    (Что б вы провалились пропадом…)
    Влажный ветерок скользит по комнате, обвивая душистой прохладой дорогие вещи, небрежно сброшенные на полу. Ее лоно – складки кожи, потемневшие от страсти, скользят с завораживающим хлюпаньем, оставляя чуть видимые, белесоватые разводы на напряженном, цвета слоновой кости, жале.
    И стон, и чужие руки обвиваются вокруг ее нежного стана, лаская, впиваясь обжигающими поцелуями, пока ты, тот, кто должен быть здесь, находишься там, где не должен находиться совсем.
    Набираешься сил.
    Набираешься бодрости.
    Успокаиваешь расшалившиеся нервишки…
    А вот кульминация – она прикусывает губу, и их ноги переплетаются, он пытается войти в нее как можно глубже, замереть там огнедышащим зверем, ворваться в нее горячими, сметающими потоками страсти…
    И тишина, и ветер скользит по комнате, обвивая…
    (Мать твою!)
    душистой
    (Твою мать!!!)
    прохладой дорогие вещи, небрежно сброшенные на полу
    (Кукушонок, когда окрепнет, всегда избавляется от остальных…)
    перед прелюдией ласк.
    Через шесть, нет, уже пять, минут…
    Жена выходит из ванной, на голове смешной тюрбан из полотенца. Женщинам ведь тоже не чуждо чувство юмора…
    - Кто звонил?
    Маленький, широкоплечий кукушонок, с наглой улыбкой и повелительными интонациями в трижды проклятом голосе…
    - Ошиблись номером.
    Главное не впускать. Выбросить, исторгнуть из своей жизни этого широкоротого ублюдка.
    (С чудесным именем Андрей…)
    - Это был Андрей?
    Вопросительные интонации, переходящие в неловкое напряжение.
    (Да, мать твою, запятая, это был именно гребаный Андрей, кто же еще, из сотни наших общих знакомых и друзей…)
    - Ошиблись номером…
    Блеск в бездонных глазах, о, как я ненавижу этот знакомый блеск, и влажные губы.
    - Почему ты молчишь, это Андрей звонил?
    (Блядь!)
    Я молчу? Детка, я кричу, рассыпая по комнате междометия и восклицательные знаки. Я сам рассыпаюсь в хлам, вместе со своей никчемной, никому не нужной жизнью.
    (Старик, ты нам нужен…)
    - Да кто звонил, скажешь, наконец?
    Губы расклеиваются, чтобы выпустить пар.
    Давишь в зародыше мысли, готовые сложиться в одно проклятое слово:
    (На букву «А», конечно же)
    - Ошиблись номером!!! Черт - ты тупая, глухая сучка! Ошиблись номером.
    Ошиблись номером!
    Ошиблись!
    Номером…
    Но вслух, конечно же:
    - Это Андрей, звонил, дорогая…
    Интерес в глазах супруги (дражайшей), неподделен. Он горит двумя призывными маяками, приглашая корабли в тихую, блядскую заводь.
    Ты главное не волнуйся, Андрей позаботиться о тебе, дорогая, пока я буду греть свое старое немощное тельце на пляже не то острова Крит, не то еще какого-нибудь другого острова, поверь, не успел даже запомнить название, смешно не так ли?
    Нет не так!
    На самом деле все будет не так.
    Совсем не так!
    А как ты знаешь сам:
    (Влажный ветерок скользит по комнате, обвивая…)
    Я ненавижу их обоих. За то, что они молодые, красивые. В их глазах горит золотой огонь молодости. Их желания читаются на лицах.
    А я…
    Стар – не так чтобы очень, но конечно старше голубков, свивших свое может быть недолговечное, но такое волнующее гнездышко (кукушечье гнездышко) в моем больном, старом гнезде, под названием (эта гребаная) жизнь.
    Я суперстар…
    Чертовски! Дьявольски! (превосходная степень…)
    Я решил…
    Я убью тебя кукушонок.
    Я станцую джигу на твоих косточках.
    Я буду приходить к тебе на могилу, чтобы облегчить свой (старый, дырявый) мочевой пузырь.
    Я сотру твое имя из телефонной книги, я пройдусь сокрушительным торнадо…
    Блядь, я сотру твое имя из всех телефонных книг, которые только повстречаю на своем пути.
    Я назову твоим именем старый тополь, и распилю его на дрова.
    Ты будешь плюшевым медвежонком, которому выпадет честь разжечь своим плюшевым телом камин в моей комнате. Я сожгу этого медведя (твой подарок - кажется ты называл его Рупперт?). Серым ноябрьским вечером, я буду греть свои старые кости у этого чертового камина, и смотреть, как корчится, сгорая в огне плюшевый бестселлер.
    Черт, да я сожгу вас обоих в этом камине.
    И мне будет тепло и хорошо.
    Чертовски!
    Дьявольски!
    Как никогда…
    Я убью тебя Андрей…
    - Андрей звонил? Что-то случилось?
    Да, блядь, случилось – он нечаянно сгорел в камине, вместе со своим плюшевым медведем, такая вот история детка… Сам не пойму, как так вышло…
    Ой, прости, он нечаянно разбился на своей машине - угодил между двух рефрижераторов, а сверху, на него упал рояль, который вывалился из терпящего крушение «Боинга», который, в свою очередь, сделал прощальное пике, и упал на рояль.
    А потом во все это великолепие врезался тепловоз, тянущий состав динамита…
    Да ничего страшного детка, просто он поднимался по лестнице, и его хватил удар.
    Мы-то не причем.
    Совсем не причем…
    А вслух:
    - Он едет сюда…
    Вот он интерес:
    - Что ты сказал?
    - Я сказал, что этот кукушонок едет к нам…
    - Дорогой, что ты сказал?
    - Я сказал: сними со своей гребаной головы, это гребаное полотенце, и раскрой свои гребаные уши, и тогда, только тогда, ты услышишь, что я тебе сказал:
    Его больше нет с нами, я убил его. Вчера вечером он принес мне билет на курорт – какой-то остров, не то Крит, не то какой-то еще остров, вот веришь, не помню…
    Его больше нет!!!
    Мы выпили пива, потом еще пива.

Оценка: 8.00 / 1       Ваша оценка: