Творчество поклонников

   Глубоко затянувшись, Лидия Гавриловна на миг замерла, чувствуя, как давно желанная доза никотина начала действовать. Расслаблено выдохнула. Первая затяжка после нескольких часов невозможности покурить принесла ощущение легкости в теле. Слегка закружилась голова. Вторая и следующие затяжки уже, конечно, не то, но ради первой - стоит жить.
   Она посмотрела на себя в висящее над раковиной заляпанное зеркало. Оно никогда не было чистым, все считали необходимым схватиться за него. Или закрыть рукой ту неприглядную картину, что каждый видит в зеркале. Она раньше не обращала на это внимания, - так было и так будет, но сейчас подкатило раздражение.
   Эти проклятые уборщицы не хрена не делают.
   Она разглядывала себя, все больше раздражаясь, теперь уже тем, что видела в зеркале. С кожей в последнее время какие-то проблемы – сальная и пористая. Под глазами мешки, лицо отечное. Глаза бы не глядели, - она выдохнула в свое отражение сигаретный дым. Наверное, много работаю. Было бы хорошо отдохнуть, но кто мне даст такую возможность.
    Послышался шум сливаемой воды, и из кабинки вышла Леночка. Смазливая наглая девица, работающая у них не так давно, но уже уверенно себя чувствующая в их болоте. В голове пустота, умеет только бумажки из кабинета в кабинет переносить, да трусы вовремя снимать. Та, будто что-то почувствовав в её взгляде, ополоснула руки, глядя в зеркало на свое молодое загорелое лицо и, уходя, в пространство обронила:
    - Как-то не эстетично растолстели вы, Лидочка.
    - Прошмандовка, - Лидия Гавриловна замерла с широко открытыми глазами. Она поймала себя на мысли, что с большим удовольствием догнала бы сейчас эту тварь, вцепилась бы в её густые белые волосы (всегда мечтала иметь такие же) и по одному повыдергала бы. Она так ясно увидела это, - визг, летящие в разные стороны волосы, кровь, сломанные ногти, - что потрясла головой, отгоняя видение. И ведь останься Лена еще на пару минут на глазах, так бы и сделала.
    От хорошего настроения не осталось и следа. Докурив и оглядев свою фигуру в зеркало, – строгий деловой костюм подчеркивал её полноту, но ведь она уже не девочка, а солидная дама, без пяти минут депутат, - она вышла из туалетной комнаты и пошла в свой кабинет. Очередной партийный день закончился. Взяв из кабинета сумочку, она пошла домой.
    Лидия Гавриловна Седова в свои сорок три добилась многого. Не всего, что хотелось, но время еще было. Родившись в провинции и, наблюдая, как родители каждый вечер возвращаются от станка, она зареклась. Её жизнь будет лучше. Она найдет возможность жить для себя и во имя себя, и не пахать от звонка до звонка. Она будет жить красиво и только для себя любимой.
    Сначала став комсомольским лидером в школе, она после её окончания перебралась в столицу, где в институте, проявив инициативу, встала у руля комсомола. Страна неожиданно развалилась, но люди, желающие порулить, все еще были нужны. И она влилась в партийное строительство, начав с рядового члена и добравшись на сегодняшний день до помощника председателя партии социализма и труда по идеологии. Пусть партия небольшая, пусть в названии сплошная тавтология, но Лидия Гавриловна, входя в элиту этой партии, на очередных выборах могла пройти в Государственную Думу по партийным спискам. Электорат, как стадо, - надо придать ему направление и он пойдет правильным путем. И это была её ближайшая мечта. Задача-минимум. Она была готова пройти по трупам, взбираясь на вершину власти, растолкать окружающих локтями, прогрызть путь вперед. Вперед и вверх.
    Дома Лидия Гавриловна полностью разделась и долго разглядывала себя в зеркало. Молоденькая стерва была права, - живот безобразно увеличился, свисая многочисленными складками, грудь стала больше на два размера и лежала некрасивыми лопухами.
    Повернувшись боком, она сморщилась. Ягодицы, как бесформенные мешки, а толстые целлюлитные бедра были покрыты жировыми складками и венозной сетью. Да, что-то она запустила свое тело. И вроде время свободное бывает, могла бы заняться собой.
    Вытащив из-под комода покрытые пылью напольные весы, она встала на них и задумалась. Вроде в прошлом году она весила около семидесяти килограмм. Или в позапрошлом?
    Стрелка на весах застыла на восьмидесяти трех, и эта разница озадачила её.
    Надо что-то делать. Немедленно. Народ, этот долбаный электорат, голосующий глазами и членами, сердцами и животами, требующий хлеба и зрелищ, не простит ей такого внешнего вида.
    Не одеваясь, она села в мягкое кресло рядом с телефоном, закинула ноги на журнальный столик и набрала номер. Смотрела на свои ступни, измененные плоскостопием, на аккуратно подстриженные ногти с педикюром, и слушала гудки.
   Ну же, давай, бери трубку.
   Нина всегда могла дать совет по любому поводу. Познакомились они в институте, учились вместе, и с тех пор Нина считала её своей подругой, чем Лидия Гавриловна и пользовалась.
    - Что так долго трубку берешь? Спишь? – вместо приветствия спросила Лидия Гавриловна, когда на том конце услышала знакомое «алле».
    - Нет. Сашеньке попу подмывала, - как всегда, оправдываясь, затрещала Нина. - Еле услышала телефонный звонок из ванной комнаты. Вода льется, Саша кричит, - еле услышала.
    - Ты с этими детьми совсем от жизни отошла, - Лидия Гавриловна знала, что дочь Нины недавно родила, а невестка была на сносях, - погрузилась в быт по уши. Ну, ладно. Я по другому поводу. Подскажи, как избавиться от лишнего веса. Представляешь, прибавила за последний год десять килограмм. Смотреть на себя неприятно, расплылась, как слониха.
    - Регулярное низкокалорийное питание, после шести совсем не есть и физическая нагрузка, - аэробика, утренняя пробежка, - и через полгода похудеешь, - скороговоркой сказала Нина.
    - Так долго себя во всем ограничивать? А что-нибудь побыстрее?– недовольно спросила Лидия Гавриловна, глядя на свой живот, который в плоском состоянии свисал с обеих сторон.
    - Лида, а как ты думаешь! - Лидия Гавриловна даже увидела, как удивленно подняла брови Нина. – Выгнать то, что ты набирала целый год, за какие-нибудь полгода – это прекрасный результат.
    - А, если за месяц?
    - Голод, промывание кишечника и пластическая операция.
    - Да, ну тебя.
    - Другой альтернативы нет.
    - Жаль. Я думала, ты мне поможешь, а ты только расстраиваешь меня, - вздохнула Лидия Гавриловна. Она говорила и смотрела на свой живот, с которым творилось что-то неладное. В центре живота приподнялся бугорок, словно что-то (или кто-то) надавило изнутри. Потом опустился.
   Нет, нет, нет, этого не может быть.
    У неё и раньше было ощущение, что в животе что-то шевелится, - волнообразные движения, как рыбка проплывет, и иногда мягкие лапки по кругу пробегут.
   Нет, я же ни с кем уже лет десять. Даже мысли об этом не возникают.
    А иногда надавит на низ так, что еле успевала добежать до туалета, а там - ничего. Лидия Гавриловна прикинула, что уже недели две такое творится, и она думала, что это газы. Съела что-нибудь не то, вот и пучит. Она давала себе слово, что будет правильно питаться и пить кефир на ночь, но, конечно же, ничего не делала.
   Это невозможно без мужика, а я и забыла, как член выглядит.
    И толстею оттого, что много ем и мало двигаюсь. Нина, как всегда, права.
    - Эй, Лида, ты куда пропала?
    - Я потом перезвоню. - Лидия Гавриловна положила трубку. Пока с этой домохозяйкой говорить не о чем.
    Минут пятнадцать смотрела на свой дряблый расплывшийся живот, - ничего, тишина. Может, привиделось. Она встала, накинула халат и подошла к бару. Пятьдесят грамм коньяку сейчас будет в самый раз. Снова села в кресло и закурила. Задумчиво выдыхала дым, созерцая бесформенные клубы дыма, и прихлебывала коньяк из рюмки.
    Она была замужем, но с мужем они давно спали в разных спальнях. Лидия Гавриловна перестала его замечать последние десять лет. Места в четырехкомнатной квартире хватало, они могли в течение нескольких дней не видеть друг друга. Им обоим было удобно, - для неё статус замужней женщины без каких-либо домашних и супружеских обязанностей, для него – спокойная сытая жизнь рядом с телевизором. Сына она родила больше двадцати лет назад, и он сейчас служил в армии. Дом – полная чаша, набит барахлом по самую завязку. Есть все, что надо для жизни в этом мире. Есть, куда гостей пригласить, есть, чем их накормить и быть уверенным, что они потом позавидуют её хорошей жизни.
   У меня должна была быть тошнота, рвота, разные прихоти, а ведь ничего не было. Или было.
    Лидия Гавриловна глубоко затянулась, пытаясь вспомнить, и закашлялась. Затушила окурок в пепельнице и допила коньяк одним глотком.
   Нет, ничего не было. А месячных нет, потому что возраст. Слава богу, не желторотая девчонка. И главное, у меня внутри стоит спиралька, благодаря которой я уже давно не имею проблем.
    Она снова подошла к бару и плеснула еще пятьдесят грамм. Уже налив, подумала, что стала в последнее время много пить, но отогнала эту глупую мысль. Как еще можно снять стресс, который при её работе бывает постоянно. Кроме того, она только дома позволяет себе это. И не так уж много, - обычно два раза по пятьдесят.
    - Леня! – крикнула она, приоткрыв дверь своей комнаты.
    - Да, Лидочка, - услышала в ответ голос мужа.
    - У нас есть что-нибудь перекусить?
    - Жареная картошка с сардельками.
    Лидия Гавриловна пришла на кухню, посмотрела на сковородку и поняла, что чертовски хочет есть. Не просто перекусить, она очень хотела плотно поесть, и это желание было уже давно. Наложила в тарелку еду и, сев за стол, стала есть. Через минуту поймала себя на том, что ест жадно, запихивая в рот белый хлеб, бросая в него картофель, как в топку.
    Аппетит у меня, как был, когда я сына носила. Так же тогда ела все, на чем взгляд останавливался. От холодильника практически не отходила. Может быть, поэтому сын родился весом килограмм на пять.
    Сразу что-то расхотелось есть.
    - Леня, что это у тебя картошка пересоленная. И сардельке, наверное, уже сто лет, – она ушла с кухни, срывая злость на муже, который, сидя у телевизора, даже не заметил этого. Он был поглощен ток-шоу, от которого Лидию Гавриловну воротило. Информационная кормушка для быдла.
    В своей комнате у бара она поболтала бутылку коньяка, - еще на две рюмки, - и вылила содержимое в стакан. Обычно вечером она ограничивалась двумя рюмками, но сегодня какой-то день неудачный. Точнее, закончился он неудачно.
    Коньяк, как всегда, сделал свое дело, расслабив её сознание. Лидия Гавриловна нетвердыми движениями расправила кровать, сбросила на пол халат и легла. У неё сразу возникло ощущение, что она плывет по волнам. Закрыв глаза, она представила себе морское побережье, - волны накатывают на берег, оставляя пену. Ласковое солнце греет уставшее от суеты города тело. Голубое небо успокаивает глаза. Легкий ветерок обдувает кожу. Хорошо.
    Незабываемый месяц на Черноморском побережье, который Лидия Гавриловна часто вспоминала. Это были дни, когда жизнь повернулась к ней лицом, одни из самых лучших дней её жизни.
    Она открыла глаза, вернувшись мыслями к зудящей в голове проблеме, которую сознание не хотело принимать.
    Месяца два – три назад, я спала на ходу и думала, из-за чего это. Но, ведь, потом это прошло.
    Она выгнала запоздалую мысль из головы, - я много работаю, устаю, поэтому и хочу спать, - и уснула.
    ***
   
   - Этого не может быть. Уже лет десять у меня с мужем не было контактов, - сказала Лидия Гавриловна, сделав презрительный акцент на последнем слове. – И еще, у меня стоит спиралька, которая должна предохранять меня от возникновения беременности.
    Она пережила унизительное раздевание на виду у доктора и медсестры (хоть бы ширму поставили), обшарпанное гинекологическое кресло, которое шаталось под её тяжестью, холодный металлический инструмент, бесцеремонные чужие руки в резиновых перчатках. Она спокойно ответила на вопросы доктора. Она молчала во время осмотра, но вердикт эскулапа по его окончании расходился с тем, что хотела услышать Лидия Гавриловна.
    Врач, пожилая женщина с усталым равнодушным лицом в несвежем халате, отвела глаза от карты и посмотрела на пациентку.
    - Срок беременности, примерно, 26 недель, я прекрасно слышу сердцебиение плода. Вы можете считать себя Девой Марией, но от этого ничего не изменится. А внутриматочный контрацептив не предохраняет на сто процентов, и не мешает развитию беременности.
    - И что же мне делать? – спросила Лидия Гавриловна.
    В этой непривычной обстановке она утратила свой лоск, свою напористость. К тому же, она чувствовала, что врач говорит с ней, как с пустым местом, как с плодовместилищем, которому не положено думать. Она на мгновение растерялась. На секунды забыла, кто она есть. Атмосфера этого присутственного места давила своей убогостью, своим беспощадным равнодушием.
    - Рожать, - пожала плечами доктор и продолжила писать в карте.
    Этот ответ добил её. Лидия Гавриловна перестала контролировать себя. Сколько можно слушать эту куклу. Как она могла дать слабину на глазах у этой убогой докторишки. Как она могла позволить этим бездушным людишкам так обращаться с собой.
    - Будьте добры, посмотрите на меня, - свистящим шепотом сказала она, - я, что, похожа на довольную мамашку. Мне уже сорок три, я женщина, делающая карьеру. От вас мне нужно только одно, - избавьте … меня … от … этого, - конец фразы она произнесла, четко выделяя слова. Она говорила и чувствовала, как кровь приливает к лицу, как бьется сердце, как появляется дрожь в пальцах. Давно так её никто не заводил.
    - Избавление придет через три месяца, Лидия Гавриловна, - сказала врач, посмотрев на титульный лист амбулаторной карты, - а пока вам придется вынашивать беременность.
    - Ты что скалишься, сволочь! - Лидия Гавриловна, перестав контролировать себя, нависла над доктором, которая за все время их общения даже не улыбнулась. Она выплеснула на неё свой страх, свое нежелание принимать действительность. – Целых полчаса я слушаю твой бред. Неужели не понятно, что этот ублюдок мне не нужен. Он должен сдохнуть, и чем быстрее это произойдет, тем лучше.
    Ребенок услышал, что говорят о нем, и больно пнул в низ живота. Это было так неожиданно, что Лидия Гавриловна, вздрогнув всем телом, испуганно села.
    - Что, малышу не понравилось ваше отношение, - улыбнулась врач, не обратив внимания на оскорбление, и продолжила серьезно, - советую смириться. Доносите до родов, а там, если не захотите оставить его себе, государство позаботится.
    Лидия Гавриловна, выхватив карту из рук доктора, выскочила из кабинета, с удовольствием хлопнув дверью. На крыльце женской консультации дрожащими руками вытащила сигарету. Попыталась прикурить, но ничего не получилось, - зажигалка отказывалась служить.
    Все против неё. Она в порыве ярости бросила зажигалку.
    - Все будет хорошо, - сказал мужчина, поднося огонь к её сигарете. Он стоял на крыльце консультации и, наверное, видел её эмоциональную реакцию. Лидия Гавриловна, глубоко затянувшись, отошла от постороннего человека, пытающегося успокоить её. Слепая злость по мере сгорания сигареты угасала. Нельзя показывать свою слабость. Докурив, она пошла на работу, расправив плечи и старательно втягивая живот.
    В свой кабинет она вошла собранной, деловой женщиной. До обеда перебирала бумаги, изображая работу.
   Что же делать? Как выйти из этой ситуации? Никому нельзя довериться. Сразу разнесут. И откуда он мог взяться? Врачиха права, - непорочного зачатия не может быть. Но и мужчин не просто не было, меня воротит только от мысли о возможности полового контакта.
   Мысли хаотично возникали в голове. Вопросов было значительно больше, чем ответов. И не было готового решения. Все умозаключения заводили в тупик. Поймала себя на том, что закурила уже шестую сигарету за последний час. Но не затушила её.
   Надеюсь, тебе это не нравится, змеёныш.
    Приготовила себе крепкий кофе и, прихлебывая его, сидела за своим столом. Старалась не обращать внимания на шевеления плода. Теперь, когда она знала причину этих внутренних движений, ребенок почти постоянно давал о себе знать.
   А ты хитрый. Сидел тихо, пока не стало поздно. Но мне тоже палец в рот не клади. Я что-нибудь придумаю.
    - Здравствуйте, Лидия Гавриловна, - в дверях стоял Валентин Юрьевич и сладко улыбался. – Сегодня я вас еще не видел, вот и зашел поприветствовать.
    - Добрый день, Валентин Юрьевич, - сделала улыбку в ответ Лидия Гавриловна. – С утра заскочила в больницу, поэтому пришла позже обычного.
    Небольшого роста толстячок, которого за глаза звали Валюнчик, отвечал в партии за кадры. Его не очень любили за прилипчивость, за неприятную особенность появляться там и тогда, когда его никто не ждал, подкрадываться незаметно, умение услышать то, что невозможно услышать, умение заметить невидимое. Но приходилось с ним считаться. Будучи правой рукой лидера, он многое мог. С ним нужно было дружить.
    - Я и смотрю, что-то бледная вы, Лидия Гавриловна. Вам не здоровится?
    - Нет, все хорошо. Наверное, курю много, двигаюсь мало. Недосыпаю, недоедаю. Вся в работе, в заботах о нашей партии.
    - Вы нам нужны, Лидия Гавриловна, здоровая, бодрая, энергичная, - он снова улыбнулся, но теперь в улыбке было больше звериного оскала, чем сладкой патоки. Он вышел, закрыв дверь так же неслышно, как и открыл её.
   Да, мне сильно не здоровится. Во мне поселилась раковая опухоль, шматок поедающей меня изнутри ткани, тварь, сосущая мои соки, пользующаяся мною вопреки моему желанию.
    Она смотрела на закрывшуюся за Валюнчиком дверь, и у неё появилось какое-то неясное ощущение. Нащупав очередную сигарету, Лидия Гавриловна глубоко затянулась, и, … это было как озарение. Она вспомнила (или не забывала, а просто хранила воспоминания в дальней кладовой своего сознания, там, куда она не хотела заглядывать).
    … Это была её маленькая победа. День, когда она, перешагнув через несколько ступенек, присоединилась к верхушке партии. День, к которому она шла пять лет, занимаясь партийной рутиной. Её маленький триумф.
   В конце рабочего дня Илья Иванович, лично, пригласил отметить её назначение. За кабинетом в комнате отдыха был еще Валюнчик. На столе нарезка, фрукты, коньяк, - скромно и со вкусом. Лидия Гавриловна огляделась. Вход в эту комнату был ограничен для рядового персонала партии, и она была здесь в первый раз, что тоже было одним из проявлений её успеха. Кроме стола со стульями, широкий диван, застеленный ярким покрывалом, видеодвойка на тумбе, приоткрытый бар с большим количеством бутылок.
    - Лидия Гавриловна, садитесь за стол, - Валюнчик, сама галантность, суетливо отодвинул стул. – Сегодня ваш день.
    - Мы рады, что вы теперь с нами, - приветливо улыбнулся Илья Иванович, - нашей партии нужна ваша хватка, - он схватил воображаемого противника за горло, - и ваша женская мягкость, - он изобразил гладящее движение рукой. - С вами мы горы свернем.
    - Спасибо, Илья Иванович, - поблагодарила Лидия Гавриловна за лестные слова. Её приподнятое настроение сменилось на эйфорию, будто она добилась всего, что хотела. Ну, или почти всего. Во всяком случае, до осуществления мечты осталось всего ничего, каких-то пара ступенек вверх.
    - За вас, Лидия Гавриловна, - приподнял рюмку Валюнчик.
    Коньяк приятно обжег горло. Да, это не то пойло, что ей приходится пить. Чувствуется элитный напиток.
    - Лидия Гавриловна, подумайте в ближайшие дни об идеологической линии партии на период предвыборной кампании. Надо сделать так, чтобы массы пошли за нами. Или, хотя бы, помогли нам пройти в Думу, - хитро улыбнулся Илья Иванович. – Оттянуть голоса у коммунистов, центристов и других горлопанов, вот что нам надо. И это у вас получится.
    - Мы в вас верим, - снова приподнял наполненную рюмку Валюнчик.
    - Я очень сильно постараюсь, - уверенно ответила Лидия Гавриловна. Сейчас она была готова свернуть горы, повернуть реки вспять, да что там, - легко удержать небо на своих плечах. – Я сделаю все, что можно и что нельзя, можете быть уверены, Илья Иванович. Вы же знаете, я для партии и для Вас лично все сделаю.
    Хороший коньяк, вкусная закуска, общество уважающих тебя единомышленников. Приятно. Впервые за многие годы Лидия Гавриловна расслабилась на людях. Только дома в одиночестве, сама с собой, она позволяла себе это, - стряхнуть с себя строгую деловую женщину и стать жизнерадостной девчонкой из своей юности. Здесь было приятное общение, мужское внимание, - давно забытые приятные ощущения, смотрящих на тебя, как на женщину, мужских глаз, - и осознание своей значимости. Она уже не девочка на побегушках, а один из лидеров партии.
    Они довольно быстро перестали говорить о партийных делах. Илья Иванович вспоминал веселые ситуации из своей бурной жизни. Валюнчик подливал коньяк и комментировал эти истории, точно подмечая психологические нюансы человеческих взаимоотношений. Они непринужденно общались.
    Лидия Гавриловна уже давно так не веселилась. Она заразительно смеялась, принимая живое участие в разговоре. В ответ на похабный анекдот, рассказанный Валюнчиком, Лидия Гавриловна, даже не покраснев, поведала еще более похабный, - ну, а что, она же своя среди своих, они же понимают друг друга. Она уже была достаточно пьяна, чтобы заметить, как переглянулись мужчины.
    Появилась легкая музыка, и Илья Иванович пригласил её танцевать. Лидии Гавриловне понравилось, как он её поддерживал и вел в танце, - мягко и уверенно. Потом был еще коньяк, выпитый с Ильей Ивановичем на брудершафт. Поцелуй в губы, такой же мягкий и уверенный, который не воспринимался, как дружеский.
    А потом Лидия Гавриловна ничего не помнила. Или помнила. Или не хотела вспоминать этот кошмарный (приятный) сон, где она с удовольствием смотрела на экран телевизора на совокупление двух мужчин и женщины. Мерзкое действие, но странно волнующее кровь. И хотелось посмотреть, как все там происходит, и неудобно это было делать. Что неудобно, смотреть или делать то же самое? Эти ощущения, - животная похоть, - возникающие и требующие выхода. Это присутствие внутри неё, давно забытое и так легко вспоминаемое. Там во сне (или не во сне) она на мгновение узнала себя в телевизоре. Это она, пыхтящая самка, использующая свои отверстия для удовлетворения себя и своих партнеров (товарищей). Это она в задранной к груди юбке с раздвинутыми ногами. На диване с ярким покрывалом. С рыхлыми бедрами и зияющим отверстием.
    Тогда, проснувшись утром у себя дома и узнав от мужа, что её привез Валюнчик, она убедила себя в том, что это сон. Кошмар, связанный с неумеренным употреблением алкоголя. Это легко было сделать, ведь так болела голова, и даже думать не хотелось, что за белые пятна на белье. Наверное, просто выделения. А что немного тянет внизу живота (словно кто-то там побывал и неоднократно), так это оттого, что долго не могла опорожнить мочевой пузырь.
    Эти мысли, и неясные воспоминания стерлись из памяти вместе с головной болью.
    Сейчас все это всплыло в памяти, или почти все, или только то, что захотело запомнить сознание. Неважно.
    Лидия Гавриловна так ясно увидела, как Илья Иванович в спущенных штанах и расстегнутой рубашке кряхтит в её промежности, как смешно он закатывает глаза, что на миг появилось ощущение, что её сейчас вырвет. Она сморщилась, переборов это.
    - Сволочи! – пробормотала она. – Какие сволочи!
    Все встало на свои места. Её назначение на должность идеолога партии произошло месяцев семь назад, в марте, значит, … а ничего не значит.
    Я все равно от тебя избавлюсь, наглая тварь, забравшаяся в меня.
    Еле дождавшись конца рабочего дня, Лидия Гавриловна побежала домой. Первым делом, пятьдесят грамм, сигарета, а затем звонок.
    - Нина, это я. Мне нужен твой совет, - Лидия Гавриловна помолчала и, старательно подбирая слова, продолжила, - мне надо избавиться от ребенка.
    - Какого ребенка? – удивилась подруга.
    - Ну, помнишь, я вчера тебе звонила, что толстая стала? – услышав утвердительный ответ, продолжила. – Так вот, это оттого, что я беременна. И мне очень необходимо избавиться от этого.
    - Лидочка, что ты говоришь? Как это избавиться?
    - Нинка, кончай жевать сопли! – Лидия Гавриловна повысила голос. - Я повторяю, мне это не надо. В моем возрасте и при моем положении этот мелкий спиногрыз никуда не вписывается. – Лидия Гавриловна четко выговаривала слова, давая понять подруге, что её решение твердое.
    - Ну, Лида, ну, я не знаю, - неуверенно проблеяла Нина. – Я сейчас позвоню акушерке, которая у моей дочери роды принимала, может что подскажет. Да, а, срок, какой?
    - Шесть месяцев.
    - Боже мой, Лида! - Лидия Гавриловна представила себе, как Нина закатывает глаза. – Он ведь уже большой и живой!
    - Значит, будет мертвый. И не вздумай упоминать мое имя, - сказала она, - и рассказывать кому-нибудь еще.
    - Да, да, конечно.
    - Я жду.
    Пока Лидия Гавриловна ждала, она выкурила три сигареты и выпила еще пятьдесят грамм. Курить уже было так неприятно, что в горле першило, но она затягивалась снова и снова.
   Получи, гаденыш. Думаешь, буду с тобой сюсюкаться. Не дождешься. Буду только рада, если ты там загнешься.
    Она представила себе, как внутри неё корчится этот выродок, как никотин пропитывает его ткани, вызывая их разложение, какое у него умоляющее лицо. Она поймала себя на мысли, что представляет ребенка с лицом Ильи Ивановича, но Валюнчик тоже принимал в этом участие. Память услужливо прокрутила в голове обрывки воспоминаний, - Валюнчик тоже пытается пристроиться после хозяина, но рост не позволяет. Вдвоем они переваливают её тело в другую позу и … все. Получилось ли у Валюнчика, она не помнила. Ну, а почему, нет. Вполне вероятно, что этот пузан тоже оставил свой след. Телефонный звонок вырвал её задумчивого состояния.
    - Лидочка, я все спросила, но это так страшно. Может не надо.
    - Нина, не тормози. Давай рассказывай.
    - Ну, я не знаю, - помялась Нина, но подстегнутая грозным возгласом «Нина», продолжила:
    - У тебя есть спицы?
    - Какие спицы? – удивилась Лидия Гавриловна.
    - Обычные вязальные спицы. Ты что, никогда не вязала?
    - Нет, конечно. Что мне делать что ли, нечего, - недовольно начала Лидия Гавриловна, но, вспомнив, что спицы есть, закончила, - где-то были. Мой малахольный когда-то на восьмое марта подарил мне набор вязальных спиц, наверное, думал, что я ему буду носки вязать.
    - Вот, приготовь спицу. Затем найди во влагалище шейку матки.
    - Погоди, не так быстро. Как я должна её найти? - Лидия Гавриловна сморщилась от осознания того, что ей предстоит.
    - На ощупь. Введешь пальцы во влагалище и найдешь её там.
    - Как она выглядит на ощупь?
    - Ну, такое округлое образование с углублением в центре. Так вот, введешь спицу в это углубление и протолкнешь её вверх. Вытечет жидкость, может быть, кровь. Ну, и потом, надо вызывать скорую помощь, дескать, воды отошли.
    - Скорую вызывать обязательно? - Лидия Гавриловна представила, как слухи расходятся по городу и первый камешек, вызвавший эти круги, - дежурная бригада. Хотя её лицо знают мало народу, обязательно кто-нибудь узнает.
    - А как же, Лидочка. Ведь умереть можешь от этого.
    - Ты так уверенно все рассказала, может, приедешь и поможешь мне? – спросила Лидия Гавриловна, уже зная ответ.
    - Лида, ты ведь знаешь, я всегда рада тебе помочь, но внук болеет, некому за ним присмотреть. Никак не могу вырваться, - в голосе Нины легко читалось, - «только не это, я не могу в этом участвовать».
    - Ладно. Спасибо за информацию. - Лидия Гавриловна хотела положить трубку, но услышала жалобный голос Нины.
    - Лида, может не надо. Представь себе, - маленький малыш, пухленькие ладошки с маленькими пальчиками, розовая попка, тянется к тебе …
    - Нина, хватит нести всякую хрень, - оборвала её Лидия Гавриловна, - совсем в своем болоте погрязла. Дети только гадят, орут и мешают жить, - и положила трубку.
   Что-то бы понимала, сидит дома, как клуша, занимается детьми и ничего вокруг не видит. Знала бы всю ситуацию, то не городила бы всякую чушь. Представь себе, тьфу, - уже представляла.
    Лидия Гавриловна встала с кресла и пошла к платяному шкафу. Вроде, где-то в его недрах лежат спицы. Неудобно, страшно, совсем не хочется, но что-то делать надо.
    Я не дам тебе ни одного шанса. Я пройду через боль, через страх смерти, но ты, мерзкая тварь, узнаешь, почем фунт лиха.
    Она сама уже не замечала, что все чаще разговаривала со своим ребенком, обращаясь к тому виртуальному образу, созданному воображением. Образу смертельного врага с легко узнаваемым лицом (почему-то, чаще всего он был похож на Валюнчика). Плод так больно толкнул её под ребро, что она чуть не уронила часть вытащенных из шкафа вещей.
   Понял, что со мной шутки плохи. И никакой пощады. Ты – незваный гость, и тебе пора уходить. И чем быстрее это произойдет, тем лучше для всех.
    Вот и коробка со спицами. Лидия Гавриловна перебирала их, как хирург перед операцией смотрит, все ли есть, чтобы можно было спокойно оперировать. И как пациент, - этими страшными блестящими инструментами меня будут резать. Она выбрала тонкую спицу, - наверное, подойдет. Посмотрела против света на её острие. Потрогала его пальцем, - может, недостаточно острый конец, но, наверное, очень острая спица и не нужна.
    Я нанизаю тебя на вертел, проткну твое уродливое тельце. Ты будешь пищать от боли, но это острие войдет в твое тело, как в масло. И прекратит твое никчемное существование.
    Она не замечала, как бежит время, заворожено глядя на блестящую спицу. Поводила из стороны в сторону, созерцая блестки света, отражающиеся от её поверхности. Вышла из транса оттого, что мочевой пузырь потребовал внимания к себе.
    Ну, что ж, пора.
    Лидия Гавриловна сходила в туалет. Приготовила на всякий случай круглое зеркало на подставке (может, так удобнее будет найти эту шейку). Устроилась на своей кровати и, раздвинув ноги, посмотрела на свою промежность в зеркало. Глубоко вздохнула и ввела указательный палец левой руки внутрь. В правой руке, как пишущую ручку, она держала спицу. Сосредоточенно стала смотреть на стену, шевеля губами. Все было мягко, и не было ничего округлого и твердого. Но и окончания этого отверстия она не нашла.
    Наверное, глубже. Сунула спицу в рот и, помогая себе правой рукой, сунула еще два пальца. И сразу нашла. Правда, не округлое, а приплюснутое и бугристое, но ничего другого не было, значит, это она, эта долбаная шейка.
    Странное ощущение появилось в голове. Прикосновения. Поиски наобум. Будто кто-то в ящике со всяким барахлом что-то ищет. Перебирает вещи в поисках того, не зная чего. Не больно, нет, щекотно. Лидия Гавриловна на миг забыла, что делает, прислушиваясь к себе.
    Однажды, в зоопарке она кормила обезьянку с руки, - она сама не помнила, как её туда занесло, но такой факт в её жизни был, - и та прикоснулась к ней своими маленькими лапками, когда брала предложенное лакомство. Сейчас, примерно, также. Маленькие мягкие лапки ласково перебирают. Немного закружилась голова, но это тоже было приятно. Легкое приятное головокружение.
    Лидия Гавриловна постепенно погружалась в эти ощущения, как-то отстранено, боковым зрением, наблюдая за собой в большое зеркало на трюмо. Она хихикнула, - в зеркале какая-то дебелая тетка сидела в неловкой позе с руками в промежности. Но не было времени наблюдать за её ужимками, уже близко была первая волна. Мощная волна, как когда-то на берегу моря в шторм. Сильная волна, преодолевающая любые препятствия, сминающая сознание и несущая сладостные мгновения. Вот, сейчас.
    Лидия Гавриловна открыла рот, не заметив выпавшую спицу, и первый стон слетел с её уст. Она широко открытыми глазами смотрела на женщину в зеркале, которая, выгнув спину, пропускала сквозь себя волну. И сразу же торопя приближение следующей волны, суетливо перебирая руками в промежности. Она уже была перед ней, неся с пронзительным ветром обжигающие брызги. Яростная страсть стихии.
    - О-о-ох! – стон Лидии Гавриловны больше походил на вой морского ветра, свободного в своем порыве. Волна, ударившая о скалы, схлынула, оставляя после себя пену все еще неудовлетворенного желания. – Давай же, еще, - бормоча, звала она следующую волну. И она появилась, быстрая, неумолимая, огромная
    цунами, поглощающая жизнь,
    сминающая дома, как картонные коробки,
    вырывающая с корнем деревья, несущая смерть.
    Она обрушится на мой мир уничтожая его,
    но стоит ли из-за этого волноваться,
    ведь он уже уничтожен.
    Мой мир мертв уже давно.
    Иди сюда огромная волна,
    возьми меня,
    уничтожь меня,
    сотри меня с лица земли,
    я хочу этого сейчас и всегда.
    Накрой меня с головой,
    дай мне то, что я хочу снова и снова,
    потому что я хочу этого.
    Появившаяся на краю сознания странная мысль о грядущей катастрофе погибла под натиском этой волны. Лидия Гавриловна стонала, извиваясь под её сладостной тяжестью, став в эти секунды самкой из первобытного леса, выгибающей тело навстречу натиску самца, напрочь забыв о своей роли в обществе и о своем местонахождении. Натиск волны все не ослабевал, неся уже боль, но по-прежнему желанную.
    - Лида, что случилось? – послышался голос Лени из-за двери, - Тебе плохо?
    - Иди нахрен! – крикнула она сквозь сладкую вату полуобморочного состояния. Волна ушла, погрузив её в истому легкого забытья, на границу между прошлым и настоящим. Она ушла, оставив после себя полную пустоту в голове и ощущение, что её нижняя половина тела парит в пространстве.
    Лидия Гавриловна так и уснула, - бесстыдно раскинутые ноги отражались в зеркале трюмо. Люстра, отражаясь в зеркале, освещала валяющуюся на полу забытую спицу.
   
    ***
   
    Утреннее пробуждение было радостным. Лидия Гавриловна, открыв глаза и посмотрев на потолок, сразу вспомнила, что было вчера, и улыбнулась. Это было замечательно. Даже, не смотря на то, что тело затекло в неудобной позе.
   Не знаю, как ты это сделал, но теперь я тебе позволю жить в обмен на это. Ты ведь этого и добивался, мелкий сладострастный ублюдок.
    Словно слыша её, ребенок пошевелился внутри, и у Лидии Гавриловны не появилось былой ненависти. Но, пожалуй, и слепого материнского счастья тоже не было. Голый расчет, - ты мне удовольствие, я тебе еще немного жизни. Она не хотела заглядывать далеко вперед, сейчас мне хорошо, а что будет дальше, там видно будет
    Сладко потянувшись всем телом, выпрямив ноги, Лидия Гавриловна вздрогнула. На пол упало забытое вчера зеркало. Упало, но не разбилось.
    - Все будет хорошо, - улыбнулась она солнцу, заглядывающему в окно.
    Встала с постели, выключила горевший всю ночь свет и, заметив на полу спицу, подняла её с пола и сказала:
    - А будешь плохо себя вести, я сделаю тебе харакири, - она проткнула воздух перед собой, словно держала в руках шпагу, и засмеялась. День начинался прекрасно.
    За завтраком Леня, подозрительно глядя на неё, спросил:
    - Что это вчера вечером было?
    - А ты как думаешь? – ответила вопросом на вопрос Лидия Гавриловна, с аппетитом отправляя в рот омлет с большими ломтями колбасы.
    - Ну, что-то подобное я слышал в порнофильмах, - неуверенно сказал Леня, пряча глаза.
    - Вот мы какие, порнуху смаковать любим, - хохотнула она, - слюни пускаем, глядя на эти похотливые совокупляющиеся дырки, теребим свой короткий обрубок у телевизора, кончаем в свой потный кулачок.
    - И все же, - покраснел муж.
    - Я делала то, о чем ты и подумал, я мастурбировала, - сказала Лидия Гавриловна, - потому что ты давно неспособен сделать мне приятно. Что раньше сопли жевал, ёрзая на мне, что сейчас даже это уже не можешь. Все самой приходится делать.
    Леня заткнулся, чего она и добивалась. Она никому не позволит испортить её хорошее настроение. Доели завтрак в молчании и разошлись по своим комнатам.
    Из платяного шкафа Лидия Гавриловна достала бандаж. Старая потертая тряпка, на многочисленных завязках, сохранившаяся от её первой и единственной беременности. Носила её тогда только пару недель, перед самими родами.
   Может быть, тебе это не понравится, но мне совсем не надо, чтобы ты торчал наружу. Придется тебе потерпеть, немного ужаться.
    Надев бандаж и затянув все завязки, стала одеваться дальше. Посмотрела на свой темный деловой костюм и сморщилась, - не подойдет, только подчеркнет её полноту и возраст. Да, она уже не девочка, но этот костюм не для сегодняшнего настроения. Выбрала из шкафа яркую блузку, которую не надевала лет пять, и посмотрела в зеркало. То, что надо. Затянула на талии юбку, слегка открывающую колени.
    Теперь макияж, легкий, еле заметный, но подчеркивающий её настроение, то есть жизнерадостный, наперекор обстоятельствам, я – женщина, которая твердо стоит на своих ногах. Я все могу в этой жизни, я уверена в себе.
    На работе, зайдя в свой кабинет, Лидия Гавриловна посмотрела на папки, разбросанные по столу, на отдельно лежащие бумаги, на разбросанные ручки и карандаши, - нет, только не это. Да, нужно придумать слоган, который проймет этот никчемный и убогий электорат. Да, надо подумать и создать несколько вариантов выступлений для Ильи Ивановича
   который пускал слюни, когда трахал тебя, не спросив согласия, и может быть, не один раз.
    Надо, но не сейчас.
    Лидия Гавриловна села в свое удобное кресло и, положив перед собой какую-то бумажку, погрузилась в воспоминания. Она перебирала в памяти вчерашние (приятные) события, пытаясь вспомнить в какой момент это началось. Когда она ввела пальцы во влагалище или когда кто-то
    кто кроме этого маленького ублюдка
    забрался в её мозги. И откуда возникла эта реальная картина, надвигающейся гигантской волны, сметающей все живое. Лидия Гавриловна прекрасно помнила, что это было так натурально
   сильный ветер, несущий морские запахи и холодные брызги, большая волна вдали, которая не кажется такой устрашающе большой, пока не приблизится,
    что у неё даже сомнения не было, что она на берегу моря. В любом случае, пережитое вчера – это самое незабываемое впечатление в её жизни. Оно не идет ни в какое сравнение с её прошлым опытом. Никогда и ни с кем она такого не испытывала, ни с мужем, ни сама с собой. Все было замечательно.
    Я хочу это снова и снова, и ты дашь мне это.
    Лидия Гавриловна улыбнулась, - какая перемена в их отношениях. Вчера она желала быстрой смерти своему врагу, а сейчас заключала с ним временное перемирие. На какое время, она пока и сама не знала, да и думать пока об этом не хотела.
   На моих условиях, ты понял, хитрый и наглый гаденыш, только так и никак иначе.
    - Лидия Гавриловна, что с вами? - в дверях стоял как всегда подкравшийся незаметно Валентин Юрьевич. - Зову вас, а вы так глубоко задумались.
    - Да, извините, - она улыбнулась Валюнчику
    толстый ублюдок со стручком вместо члена, я думаю, у тебя ничего не получилось, как ты ни пыжился у меня в промежности.
    - Я зашел вам напомнить, что через пять минут совещание у шефа, - он подошел к столу и, что-то заметив в её глазах, взял за руку. Лидия Гавриловна знала, что Валюнчик считал себя опытным физиономистом (читаю с лица, как с листа), поэтому, скромно опустив глаза, спросила:
    - Все ли хорошо у вас дома, жена довольна вами?
    - В каком смысле? – удивился Валюнчик странному вопросу.
    - Во всех смыслах, - Лидия Гавриловна подняла глаза и посмотрела прямо в его удивленные глаза, - и по хозяйству, и в общении, и, конечно, в постели? Все ли у вас получается, на все ли вы способны?
    - О чем это вы? – смешался Валюнчик, не ожидавший такого вопроса от Лидии Гавриловны, и, уходя от ответа, посмотрел на часы. - Время, Лидия Гавриловна, совещание сейчас начнется. Она счастливо улыбнулась вслед ретировавшемуся партийному товарищу, который стушевался, наверное, впервые за все время их знакомства.
    Он тогда не смог, у него ничего не получилось.
    На совещании она сидела с таким отстраненным видом, что Илья Иванович участливо поинтересовался:
    - Вам нездоровится, Лидия Гавриловна?
    - Да, мне что-то не хорошо, - ответила она, поняв, что теряет здесь время и у неё есть возможность покинуть общество этих говорунов.
    - Да-да, я тоже заметил, что у Лидии Гавриловны не все в порядке, - поддержал её Валюнчик.
    - Время сейчас трудное, и вы нам нужны бодрая и энергичная, Лидия Гавриловна. Идите домой, и отдохните сегодня, - отпустил её Илья Иванович.
    Уходя, она подумала, что уже слышала эти слова - «бодрая и энергичная». Она улыбнулась своим мыслям, - может быть тогда, шесть месяцев назад, они хотели от неё бодрости и энергии в движениях, они хотели, чтобы она визжала от удовольствия, а она лежала, как бревно, - пьяная толстая баба, истекающая неподвижной похотью. Вряд ли они тогда получили все, что хотели.
   Лидия Гавриловна шла по городу, радуясь свободе и предстоящим дома удовольствиям. Проходя мимо кафе, поняла, что хорошо было бы перекусить и выкурить сигарету. Села за свободный столик и заказала подбежавшему официанту – что желаете? - комплексный обед и пачку мальборо. И как я раньше не замечала, как это замечательно сидеть в уличном кафе, и смотреть на проходящих мимо людей. Это он, народ, идущий мимо с такими разными лицами, - от счастливых и воодушевленных до тупых и идиотских. Это он, электорат, и ему наплевать на меня, на похотливого Валюнчика, на целеустремленного Илью Ивановича. Ему все равно, кто придет к власти, лишь бы их не трогали, давали возможность досыта есть и трахать друг друга. Ну, и зрелища, конечно.
    Лидия Гавриловна закурила от предложенной официантом зажигалки. Да и бог с ним, с электоратом. Я тоже хочу жить в свое удовольствие.
   И быть трахнутой, пусть даже это сделает сидящая во мне тварь.
    Она ела предложенный салат из овощей, мясное рагу с жареной картошкой и запивала холодным пивом. И жить хорошо, и есть вкусно тоже хорошо. А самое главное то, что ждет её впереди, то, к чему она сейчас пойдет.
    Была еще только середина дня, можно было гулять и ничего не делать. Но Лидия Гавриловна пошла домой. В свою укромную спальню, на свою удобную постель, в объятия своих
    его
    грез. С удовольствием сняла бандаж, который мешал двигаться. Плод пошевелился.
   Что, понравилось.
    Приняла душ, смывая с себя пот вчерашнего и сегодняшнего дня. И закрылась в своей спальне, - а, пошел весь мир к такой-то матери. Пусть он перевернется и провалится в тартарары.
    Разбудил Лидию Гавриловну телефонный звонок. За окном уже стемнело, поэтому она с трудом нащупала бьющую по мозгам трубку.
    - Алле, Лида, это ты? – услышала в трубке голос Нины.
    - Я, - односложно ответила она. Слушать и говорить не хотелось. Двигаться тоже.
    - Почему не звонишь? Я, ведь, волнуюсь. – Нина говорила, пытаясь скрыть любопытство в своем голосе. – Если ты сейчас дома, то ты ничего не делала, - то ли утверждая, то ли спрашивая, сказала она.
    - Не делала.
    - Молодец, Лидочка! А я так мучилась, - рассказала тебе вчера такой ужас, мороз по коже, как представлю себе. Я понимаю, вчера у тебя это была первая реакция на неожиданное сообщение. Но, наверное, теперь все позади и ты оставишь ребенка, - в голосе Нины легко читалось облегчение.
    - Да, Нина, оставлю. Но, затем, когда он родится, я его задушу, нет, я утоплю его в ведре, и буду смотреть, как он пускает пузыри, или нет, я возьму его за ноги, и буду бить головой о край стола, пока его башка не лопнет, как пузырь, и мозги не полетят в разные стороны. Затем, я возьму его мертвое тельце, мелко порублю сечкой и выкину в окно. - Лидия Гавриловна хрипло захохотала в трубку, представив округлившиеся глаза Нины. И, когда услышала длинные гудки брошенной трубки, добавила:
    - Сука! Смерти моей хотела.
    Положила трубку на место и забыла о звонке.
    Сегодня все было так же прекрасно, но это уже была не морская волна, а падающие дома. Гибнущий город. Смерть и разрушения.
    Многоэтажный дом осел и всей своей массой рухнул вниз, погребая все под собой. Пыль, обломки, камни полетели в разные стороны и, когда эта волна разрушения накрыла её, когда так реально пыль помешала сделать вдох, на высоте удушья она кончила в первый раз. Ничего не видя и не слыша вокруг, хотя знала, что все гибнет, и она тоже. Пусть всё гибнет, главное – получить то, что она хочет.
    Затем небоскреб, качаясь в пространстве, как перевернутый маятник, упал медленно и неторопливо. И снова её накрыла волна, но теперь, сквозь кайф, она на миг услышала голоса людей, умирающих и зовущих на помощь. Крики людей, незнающих, что помощи не будет. Она тоже закричала, приветствуя оргазм неминуемой смерти, когда увидела падающий на неё жилой дом с большим количеством умирающих людей. Эти видения, такие реальные
    это не может быть сон
    немного беспокоили её. И мягкие пальчики, - сегодня они не рылись в её голове, а уверенно по-хозяйски сделали свое дело. Возникли неоткуда, быстро и уверенно, что было хорошо. Все-таки не совсем приятно, когда кто-то копошится в твоих мозгах.
    - Ты, дружок, трахаешь мои мозги, у тебя это хорошо получается и мне это нравится. Но зачем ты заставляешь смотреть эту мерзость. Давай обойдемся без сцен массовой гибели электората. Мне, конечно, нет дела до их жизней, но это лишние эмоции, давай попробуем обойтись без них.
    Лидия Гавриловна слушала тишину своей комнаты, ожидая непонятно чего, но ничего не произошло. Она поймала себя на мысли, что ждет ответа
   давай залезь в мою голову и сделай это снова.
    - У меня с тобой крыша съедет, вот уже с тобой разговариваю и жду ответа. Во что ты меня превратил всего за сутки. В покорную рабыню, готовую выполнять твои прихоти за подачку
   ну же сделай это еще и еще.
    Так ничего и, не дождавшись, Лидия Гавриловна встала с постели и, накинув халат на голое тело, вышла из своей комнаты. Муж, как всегда, сидел у телевизора и смотрел сериал.
    - Сколько можно смотреть эти маразматические мыльные оперы, ты скоро станешь таким же убогим, как эти придурки, - выплеснула свое раздражение она. – Пялишься в этот проклятый телевизор, будто больше заняться нечем. Книжку бы почитал, или что полезное по дому бы сделал, дрочило гребанный.
    Даже не обратив внимания на удивленно оскорбленное лицо Лени, прошла на кухню. Нарезала себе бутербродов, - толстые куски хлеба, на них масло, толстые куски колбасы и сверху сыр, - и снова ушла в спальню. Ощущая просто зверский аппетит, с удовольствием все съела.
    Поев, Лидия Гавриловна поняла, что хочет спать, и не стала противиться этому желанию.
   
    ***
   
    Лидия Гавриловна проснулась еще затемно. Это ощущение своей неизбежной гибели. Оно её разбудило, будто кто-то толкнул.
   некогда спать впереди очень мало дней.
    Она лежала, вглядываясь в сумерки раннего утра. Нет, здесь никого нет,
   а если ты хочешь напугать меня, то это сделать непросто.
    Она потянулась к тумбочке и вытащила сигарету из пачки. Курить она стала меньше в последние дни, поэтому с удовольствием затянулась. Выдохнув дым в потолок, смотрела, как из него образуются причудливые фигуры. Вот, что-то похожее на летящего дракона. Снова, сделав губы трубочкой, выдохнула, - а это смахивает на комод, нет, тумбочку. А сейчас человеческое лицо, - прямой нос, глубокие глазницы, искривление рта в порочной улыбке
    это лицо твоей смерти.
    Лидия Гавриловна поперхнулась, проглотив от неожиданности очередную затяжку. Прокашлявшись, затушила сигарету. Нет, я не буду слушать тебя. Она встала и подошла к окну. Решение пришло быстро, - я пойду гулять.
    За окном в буйстве красок царило бабье лето. Сумерки уже уходили под натиском солнечных лучей, и эта красота начинающегося утра прогнала мысли о смерти. Быстро одевшись, она вышла из квартиры.
    Лидия Гавриловна села на один из первых вышедших на линию троллейбусов и поехала. Поближе к природе, туда, где будет свежий воздух и, где она будет радоваться жизни. На железнодорожном вокзале села в ближайшую электричку, идущую за город, даже не задумываясь, куда она едет.
   Я не хочу верить, что смерть близко, но…
    Она вышла из электрички на неизвестной её станции и пошла туда
    куда
    где заканчивались дома, и начинался лес. Ноги несли её прямо, а она бездумно радовалась солнечному утру, теплой осени и проходившим мимо людям, живущим в этом поселке. Абсолютно незнакомым людям, а потому она смотрела на них без обычного для неё раздражения. Она знала, что идет к реке,
    откуда
    которая медленно несет свои воды рядом с лесом.
    Так и оказалось. По чистой воде тихо плыли желтые листья. По берегу реки над водой свисали ветви ив. Где-то далеко пищали птицы. Тишина и покой. Под ногами зеленая трава, манящая своей чистотой и мягкостью. Чистый воздух, вдыхать который было одно наслаждение, и даже не возникало желание закурить.
    Лидия Гавриловна села на берегу и …
   здесь будут жить люди, и здесь они будут умирать. Это благодатное место примет их для жизни и для смерти. И все также будет отражаться в чистой воде бездонное небо, когда планета соберет свой урожай.
    Она тряхнула головой, - не мешай слушать тишину. В кои веки выбралась на природу из суеты города. И ты не даешь наслаждаться жизнью. Она легла на спину, подставив лицо теплому солнцу. И
    что сука хочешь, вижу, что хочешь
    получи все то, о чем мечтаешь
    хочешь мучительную смерть, получи
    страх полузадушенного состояния от руки, сдавливающей горло
    раздирающая боль внизу переходящая в нестерпимое желание
    сдави сильнее горло, дай мне то, что я хочу
    заставь меня содрогаться, я хочу этого, ну же еще …
    Лидия Гавриловна судорожно вдохнула воздух, вынырнув из глубины, из мрака своего сознания
   моего больного сознания, которое заполонил тот, кого я хочу и ненавижу.
    - Господи, спаси и сохрани меня, дай силы выжить и помоги мне, грешной, - пробормотала она, не осознавая, что произносит слова, которые никогда не использовала. Молится тому, в кого никогда не верила. Слова, которые вынырнули из подсознания, из глубин памяти.
    Река уже не казалась благостным местом, - вода притягивала своей чернотой, ивы тянули к ней ветви-руки, кукушка начала отсчитывать время до смерти.
    Лидия Гавриловна встала на ватные ноги и, уходя от реки, последний раз посмотрела на её течение, впитывая в себя это меланхоличное состояние небытия. Когда шла по поселку обратно, люди уже не казались добродушными и милыми. Они были, скорее, равнодушными и недобрыми. Зомби, работающие от рассвета до заката, чтобы прокормить своих выродков. Их убогая жизнь не имела смысла, впрочем, как и её существование.
    Дома Лидия Гавриловна сняла заляпанные грязью сапожки и спросила встречающего её мужа:
    - Ты почему дома?
    - Вообще-то, сегодня выходной день, суббота. Я удивился, куда это ты с утра исчезла.
    - Еще скажи, что ты волновался за меня, - сказала Лидия Гавриловна.
    - Да, и что же в этом такого? Ты моя жена, и мне не все равно, где ты.
    - Если я умру, наверняка, обрадуешься, - она посмотрела прямо в глаза своего супруга и, увидев там ответ, улыбнулась.
    - Что ты такое говоришь? Зачем ты так?
    - Да, пошел ты…, - сказала равнодушно Лидия Гавриловна и пошла к своему бару. Утреннее настроение кануло в лету, испарилось, как дым от сигареты, и это было плохо. Она открыла новую бутылку коньяка и налила сразу в стакан, - пятьюдесятью граммами не обойтись. Может, это не самый лучший метод лечения больного сознания, но другого нет. Поставила на тумбочку бутылку, забралась в постель и, потягивая горький напиток, задумалась. О смысле своей жизни, о необходимости карабкаться вверх, о желании жить
    и дать возможность жить другому,
    об этих странных, таких реальных
    и желанных,
    видениях.
    Коньяк давал возможность встряхнуться, стимулируя аналитические способности, но он же и тормозил, погружая сознание в расслабленное ленивое состояние. Когда Лидия Гавриловна допивала второй стакан, появилась тяжесть внизу живота. Она переложила стакан в левую руку, а правую сунула под юбку. Счастливо улыбаясь приближающемуся удовольствию, плеснула в рот остатки коньяка и расслабилась.
    Иди сюда, мой любовник, сделай это снова и снова. Если мне суждено умереть, то сделай это так, чтобы я счастливая приняла это. За секунды до прихода счастья она увидела его глаза
    я твоя судьба
    и его руку, что был нож
    вонзающийся в её живот,
    где еще теплится жизнь,
    которую я хочу защитить,
    и хочу её немедленной смерти,
    потому что ненавижу.
    рассекающий чрево нож,
    лопающееся, как перезрелый арбуз,
    вытекающие жизненные соки
    и мой крик, совпавший с криком новорожденной плоти
    той, что должна умереть
    я должна жить, я хочу жить
    я не дам тебе возможность убить меня.
    Она еще жива и в его глазах
    ты выполнила свою миссию
    прочитала приговор. И захотела это, и получила то, чего желала
    я освобожу тебя от этой проклятой жизни
    от обязанностей и прав
    от счастья и несчастья
    от радости и горя
    от добра и зла
    от веры и неверия
    от желания и отрицания
    от этого сжигающего плоть огня
    от необходимости набивать брюхо и выделять нечистоты
    я отведу тебя туда, где ничего нет или есть все
    и где ты получишь то, что хочешь
    или не хочешь
    если захочешь.
    Очнувшись, Лидия Гавриловна поднесла к своим глазам правую руку, уже зная, что увидит. Кровь, яркая алая кровь. Инстинкт самосохранения заставил её сползти с кровати, добраться до двери спальни и, открыв её, позвать мужа.
    Лидия Гавриловна смотрела на мелькающие за окном машины скорой помощи дома и деревья, словно наблюдала в кинотеатре чужую жизнь. Она чувствовала боль от инъекций,
    слава богу, я еще жива,
    видела качающийся над головой флакон, от которого тянулась тонкая трубка.
    - Я умру? – спросила она
   кого.
    - Не знаю, надеюсь, нет, - услышала честный ответ
   от кого.
    Она закрыла глаза, отдаваясь покачивающимся движениям автомобиля, не желая сопротивляться охватившей её слабости.
    - Женщина, откройте глаза, - услышала она через секунду, но, послушно открыв глаза, увидела вокруг белые кафельные стены и закрытое маской лицо. – Говорить можете?
    - Кто же теперь будет трахать мои мозги, ведь, я хочу этого постоянно? – спросила она маску. Или подумала, что спросила.
    - Субстрат совсем без крыши, - услышала она
    или показалось,
    перед тем, как снова погрузиться в себя. Уже навсегда.