Творчество поклонников

   Сережка не любил похороны. Не только из-за боли, которую чувствуешь, когда уходят близкие и родные тебе люди. Сережка боялся смерти. Точнее не самой смерти, а той неизвестности, что была за ней. И еще он боялся, что однажды ему придется вот так же лежать в гробу, скрестив руки на груди. Сережка не знал, что испытывают люди, собирающиеся, чтобы закопать гроб в землю, а потом есть борщ и пить водку в грязной заводской столовой, и по правде говоря, это его не интересовало совсем. Вся эта суета вызывала только отчаянное желание завыть, и убраться подальше от этих ненавистных рож…
   
   В одном Сережка был уверен на все сто – он точно знал, когда закончилось его детство. Каждый раз, перебирая старые обломки воспоминаний, вороша грязное белье прошедших дней, он снова и снова убеждался в том, что розовые стекла детских грез, рассыпались в разноцветный прах именно после разговора с дедушкой. Теперь же стоя рядом с мамой, сжимая ее холодную ладонь, Сережка глотал слезы, не решаясь подойти ближе, чтобы выполнить то, что пообещал когда-то.
   
   Сережка с тоской оглянулся. Неподалеку, за оградкой, два мужика похмелялись после вчерашнего. На столике расстелили намокшую газету, на которой теперь красовалась початая бутылка водки, два граненых стакана, кусок серого хлеба и несколько яиц, сваренных вкрутую. Поймав взгляд Сережки, один из работяг подмигнул, и опрокинул в рот содержимое стакана. Довольно выдохнув, он схватил яйцо, и принялся его чистить. Сережка испуганно отвернулся и засунул руку в карман, убеждаясь, что флакончик на месте. Пора…
   
   Родственники, провожающие покойного в последний путь, нехотя расступились. Сережка нервно сглотнул и отпустил спасительную ладошку мамы. Ноги онемели и отказывались идти.
   
   (Ну, давай, сделай это, не маленький ведь…)
   
   Сережка сделал шаг, потом еще один, и еще…
   
   Дед лежал в гробу в своем парадном пиджаке. Щеки запали, нос потемнел и смотрел куда-то в сторону. В уголках губ запеклись коричневые капли гноя. Стояла жара, и тело начало разлагаться.
   
   (А может быть, и не придется, делать это… Как ты считаешь?)
   
   Серега вздрогнул, услышав в голове тихий тягучий голос. Словно кто-то набрал полный рот глины, и пытался разговаривать с ним, перемалывая во рту мягкие, вязкие шарики. Осторожно оглянувшись, он подошел к дедушке и сделал вид, что обнимает покойника. Он сделает, он выполнит свое обещание…
   
   Из всей многочисленной родни больше всего Серега любил деда. Каждый раз, приезжая в старый дедовский дом, он словно попадал в другой мир.
   
   - Ну что, тезка? – весело спрашивал дедушка, одной рукой доставая сигарету, другой, протягивая огромный леденец на палочке.
   
   Сережка умиротворенно сосал конфету, слушая неторопливую речь деда, который, выпуская облака дыма, рассказывал про войну, про партизан и немцев.
   
   Так уж повелось, что Сережке дед доверял больше всех. Возможно именно поэтому, однажды у них и состоялся этот разговор. Сережке тогда исполнилось десять, и он навсегда запомнил слова деда.
   
   Все началось с того, что дед сидел на скамейке, подставив лицо последнему летнему солнцу. Август выдался прохладным, и по ночам Сережка старался укутаться потеплее, поджимая ноги, чтобы не мерзли. Дедушка как всегда курил (в памяти Сергея он остался веселым добродушным стариком, окутанным густым, терпким табачным дымом), наблюдая, как внук возится со старым, поломанным велосипедным звонком.
   
   Сережка аккуратно свинтил верхнюю крышку, и сосредоточенно рассматривал ржавые внутренности звонка. Он потрогал рукоятку, приводящую в действие звонок, и с огорчением увидел, что она даже не шевельнулась. Сережка понял, что без помощи деда не обойтись. Он подошел к дедушке и протянул ржавую железку. Против ожидания дед не взял в руки звонок, а погладил его по голове, и указал на скамью, приглашая сесть рядом. Сережка уселся, справа от деда, и принялся болтать ногами, рассматривая упрямый механизм.
   
   Дед осторожно затушил сигарету и выбросил окурок.
   
   - Сережка, я хочу поговорить с тобой об одной важной вещи – начал дед, глядя куда-то в сторону.
   
   Сережка послушно отложил звонок и придвинулся поближе…
   
   - Пообещай мне одно – строго сказал дед и посмотрел на внука. Они с дедом были закадычными приятелями настолько, насколько ими могут быть белобрысый десятилетний паренек и седой как лунь старик, которому должно вскоре исполниться семьдесят четыре.
   
   - Что, деда?
   
   Дед вздохнул, собираясь с мыслями. То, о чем он хотел попросить внука, выходило за рамки обычного. По правде, говоря, он не был уверен, что сможет донести до Сережки свою мысль так, чтобы малыш проникся важностью миссии, которую надлежало исполнить. Но и медлить уже было опасно. Дед сорвал травинку и начал жевать, уставившись куда-то вдаль, в сторону соседского сада. Сережка смотрел на него преданными глазами, пытаясь не пропустить ни одного слова.
   
   - Сережка, хочу попросить тебя об одном одолжении. Послушай внимательно. Ты молод и еще не знаешь, что такое старость. Когда вся жизнь прожита - каждый глоток воздуха кажется чудом, каждый новый день ты считаешь подарком свыше. Жизнь прекрасна, когда у тебя есть семья, такие внуки как ты. Я достаточно пожил на этом свете, и поэтому говорю тебе, что так оно и есть. Когда тебе за шестьдесят, ты перестаешь обращать внимание на кашель и боль в спине. Ты привык к тому, что твои глаза плохо видят, зачастую показывая мир не таким, каким он есть на самом деле, а твой слух подводит тебя. Каждый раз, когда ты идешь в туалет, пропустив стаканчик домашнего кваса, ты думаешь только об одном - сумеешь ли выдавить из себя хоть пару капель. Твое тело, словно взбунтовалось, и ты удивляешься тому, что до сих пор не рассыпался, настолько оно стало чужим и непослушным. Хрупкие кости ноют всякий раз, когда стрелка барометра немного сдвинется. Все это так, но за прошедший десяток лет, это становится частью тебя, все эти мелочи кажутся второстепенными. Это как музыка, которую крутят по радио. Вроде бы она есть, но с другой стороны ты не слышишь ее, когда занимаешься чем нибудь важным. Ты не замечаешь ее, так же как слепоту и боль в спине. Ты живешь, и эти болячки становятся фоном, на который не обращаешь внимания. Жизнь настолько прекрасна, что ты готов терпеть их, только чтобы иметь возможность рано утром проснуться, и сладко потянуться в кровати, приветствуя новый день. Но всему приходит свой черед…
   
   Сережка внимательно слушал. Впитывая слова дедушки, он чувствовал, что принимает на хранение тайну, разгадка которой придет позже. Дед продолжал говорить, словно каждое слово рождало следующее, разрывая плотину сдержанности, выплескивая наружу самое главное, самое сокровенное.
   
   - Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? – спросил дедушка.
   
   Сережка нахмурился – в свои десять лет он уже знал, чего можно бояться больше всего на свете. Для него самым страшным было лечить зубы. Одно только воспоминание о блестящих никелем щипцах, разложенных в полукруглых эмалированных ванночках, заставляло содрогаться, чего уж говорить о кошмарной бормашине, когда проклятая рука врача подносила ко рту источник адской боли. Да, было еще кое-что. ОНО. Безраздельно властвующее в его снах. Живущее где-то за дверцей шкафа. Оно приходило каждый вечер, едва лишь мама закрывала дверь его спальни. Сережка накрывался одеялом с головой, зная, что это не поможет ему. Каждый вечер он лежал под одеялом, ожидая, когда скрипнет дверка шкафа, и оно начнет приближаться к кровати, царапая пол острыми когтями. Длинные костлявые пальцы, ухватятся за край одеяла, и, понемногу, начнут стягивать его. Оно в нетерпении пританцовывает на месте, что-то, тихонько напевая себе под нос. Существо жадно причмокивает, рот его наполнен глиной.
   
   - Ох, и славно же я поужинаю – поет существо.
   
   Сережка пытается кричать, но спазмы перехватывают крик, и он пропадает где-то в груди, так и не родившись. Он почти чувствует, как сползает одеяло, и оно касается его своими мерзкими лапами.
   
   - Мы славно поработали и славно отдохнем – напевает существо, алчно шаря когтями под одеялом, пытаясь нащупать сочную, детскую плоть - детские косточки, они такие вкусные, сахарные…
   
   И, когда Сережка чувствует, что от ужаса начинают шевелиться волосы, он кричит, разрывая тишину детской. Мама прибегает на крик, пытаясь утешить, успокоить сына.
   
   - Все хорошо, Сереженька, это просто сон – дурной сон. Ложись на бочок, и закрывая глазки. Тебе просто приснился плохой сон. Спи…
   
   Легкие мамины шаги затихают за дверью, и Сережка долго лежит в кровати, ожидая, когда серая пелена сна накроет его, и огромные птицы понесут его на своих крыльях в далекую страну, где тишина и покой, где так сладостно, где прекрасные мгновения короткого счастья может нарушить лишь легкий скрип дверцы шкафа.
   
   Оно словно паразит присосалось к его снам. Но наступало утро, и новый день начисто стирал все ночные страхи. Оно, нехотя возвращалось в свой шкаф, чтобы там, ворча, ожидать наступления ночи, чтобы вступить в свои права. Это было, кстати, одной из причин, почему Сережка любил гостить у деда – оно оставалось дома, терпеливо поджидая его в шкафу…
   
   - Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? – повторил дедушка.
   
   - Нет – прошептал Сережка, прижимаясь к деду.
   
   Дедушка обнял внука. Они сидели вдвоем, на скамейке, наблюдая, как уходит день. Один из последних дней лета, день в который закончилось беззаботное Сережкино детство.
   
   - Больше всего на свете, я боюсь за вас. За вас всех. Я не боюсь смерти. Разве что чуть-чуть, совсем немного – дед развел пальцы, показывая насколько он боится смерти. Полтора сантиметра – вот насколько. Сережка вздрогнул – он почему-то вспомнил, как хоронили Алого - старого пса, который когда-то жил у них, и умер от старости. Последний день своей жизни Алый лежал на полу, и смотрел куда-то невидящими глазами, словно пытаясь увидеть что-то очень важное для себя. Утром, когда Сережка прибежал проведать своего друга, Алый уже остыл. Папа вырыл в саду яму, в которую положили мертвого пса. Сережка запомнил мутные глаза, и мух, которые роились над собакой, пока они с папой не забросали яму землей.
   
   - Я не боюсь умереть. Рано или поздно это произойдет с каждым из нас. Без смерти нет жизни, так же, как без тьмы нет света. Это мир устроен так. Не нам решать, сколько мы проживем.
   
   Сережка поежился. По правде, говоря, разговор начал ему нравиться все меньше и меньше. Дед закашлялся и достал из помятой пачки последнюю сигарету. Повертев ее и так и сяк, он осторожно выпотрошил кончик, и скрутил тонкую бумагу пальцами, не давая просыпаться табаку. Завершив ритуал, дедушка достал коробку спичек. Вытащив спичку, дед поставил ее вертикально, держа большим пальцем сверху. Указательным пальцем он надавил на спичку, которая, крутнувшись между пальцами, зажглась, и осталась в руке деда. Сережка с восхищением смотрел на фокус. Подобного чуда он еще не видел. Зажечь спичку одной рукой – на такое был способен только его дед! Не обращая внимания на восторг внука (или сделав вид, что не обращает) дедушка прикурил, и стал пускать в небо огромные кольца.
   
   - Рано или поздно – дед закашлялся и выбросил сигарету – костлявая дотянется до меня своими лапами. Но дело не в этом. То есть не только в этом. Есть еще кое-что. То, что ты должен знать. То, что ты должен сделать…
   
   Сережка с тоской посмотрел на дедушку, не понимая, что хочет от него старик.
   
   - Давно, когда я был таким же маленьким как ты, мой дед подозвал меня к себе и попросил об одной вещи. Я помню каждое его слово. Уже тогда он чувствовал, что его время подошло, и стрелки его жизни показывают без пяти минут двенадцать. Тогда-то он и дал мне это…
   
   Дедушка достал из внутреннего кармана старенького пиджака какой-то предмет, аккуратно завернутый в тряпицу. Развернув ткань, он показал внуку небольшой стеклянный флакончик, до половины заполненный мелкими белыми горошинами, с небольшой этикеткой, на которой было написано совершенно немыслимое название.
   
   - Что это? – Сережка встряхнул пузырек – белые горошины издали тихий печальный звук.
   
   - Осторожно! – спохватился дедушка – ради бога, осторожно. Это сильный яд.
   
   - Билиблумин – по слогам прочитал Сережка, чуть не сломав язык, о корявые согласные.
   
   - Совершенно верно – похвалил дед – когда я был маленьким, я называл эти горошинки «Белый Блум».
   
   - Белый Блум?
   
   - Белый Блум. – тихо повторил старик.
   
   Сережка с удовольствие покатал на языке новое слово.
   
   - Белый Блум – повторил он, запоминая название горошин, которые издавали такой приятный звук, если их хорошенько встряхнуть.
   
   - Это очень сильный яд – мой дед травил им крыс. Он растворял горошину в воде, а потом замачивал в ней ячмень. Я думаю достаточно одной горошинки, чтобы заснуть и уже никогда не проснуться. Белый Блум действует не сразу, он убивает в течение нескольких часов. А больше и не нужно.
   
   Сережка протянул пузырек деду. Старик печально улыбнулся и покачал головой.
   
   - Нет, тезка, теперь он твой. Я думаю, что будет лучше, если ты запрячешь его в какой нибудь тайничок. Я не сомневаюсь, что у тебя на примете есть укромное местечко. Не хватало, чтобы бабушка увидела, чем играется ее внук…
   
   Дед хитро подмигнул внуку. Сережка нерешительно спрятал пузырек в карман.
   
   - Мой дедушка дал мне этот яд перед смертью и попросил о небольшой услуге. Он хотел, чтобы на его похоронах, перед тем, как забьют гроб, я незаметно положил ему в рот несколько горошин Белого Блума. Я не знаю, по какой причине, возможно, это болезнь, которая передается по наследству, а может быть это просто совпадение, но дед моего деда был похоронен заживо. Чувствуя близкую смерть, он просил не закапывать его сразу, а подождать несколько дней. Стояло жаркое лето, и поэтому все были рады поскорее избавиться от трупа, пока он не начал разлагаться. Когда через несколько лет умерла его вдова, старушку решили похоронить рядом. Когда раскопали яму, один из рабочих заметил, что крышка гроба прибита не плотно. Я думаю, что они просто хотели посмотреть, нельзя ли разжиться чем нибудь ценным, ведь раньше хоронили с орденами, медалями. Возможно именно поэтому, вместо того, чтобы подбить сгнившее дерево, они осторожно открыли крышку. Первое, на что обратили внимание – на разодранную обивку гроба, потом уже на стертые до костей обрубки пальцев и дикую запавшую улыбку трупа. Больше всего на свете дед моего деда боялся быть похороненным заживо. И это с ним произошло. Мой дед не хотел очнуться в темном гробу, глубоко под землей. Поэтому он и дал мне яд…
   
   Сергей с ужасом посмотрел на дедушку, и встретил спокойный, безмятежный взгляд. Дед улыбался. В его голубых глазах вспыхивали и тухли искорки, отблески заходящего летнего солнца в обычный летний день.
   
   - Это осталось между нами. Тайна, которую знали только я и он. Эти несколько горошин связали нас крепкой нитью. Сильнее чем родственные узы. Сильнее чем любовь или ненависть. Каждый раз, когда дед подмигивал мне, я улыбался в ответ, не обращая внимания на удивленные глаза своих родителей. Это было между нами. И, к сожалению осталось. Надолго, может быть навсегда. Маленький флакончик оказался сильнее жизни и сильнее смерти. Я никогда особо не ладил с дедом. У него был довольно скверный характер, даже для такого старика, как он. Но после нашего с ним разговора мы подружились. Даже нет, не подружились – сроднились. Иногда мне даже кажется, что дед прожил много больше, чем ему было отмерено, именно благодаря надежде, что когда придет время, я сделаю то, что обещал.
   
   Сережка сидел рядом с дедом, чувствуя, как в нем рождается какое-то странное ощущение, словно он был причастен к чему-то великому, манящему, и в то же время отвратительному.
   
   - Я до сих пор помню все до мелочей. Странно, иногда я забываю, какой нынче год на дворе, но точно помню, что в день похорон у мамы был черный платок, с золотистой бахромой. Бабушка, в черном платье вытирала глаза своим платком. И я на всю жизнь запомнил рисунок на этом платке. Бывает так, что ты не можешь вспомнить что-то нужное, важное для себя, но память услужливо выдает всякие ничего не значащие мелочи, абсолютно не нужные. Стоял жаркий сентябрь. Гроб стоял в зале, на двух деревянных скамейках. Люди столпились вокруг, прощаясь с дедушкой. Я стоял рядом с бабушкой, и слышал, как она тихонько плачет. В кармане лежал пузырек с Билиблумином. Нужно было улучить момент и незаметно вложить горошинку яда дедушке в рот. Я терпеливо ждал, пока в комнате никого не останется.
   
   Дед тяжело вздохнул, переживая.
   
   - Наконец, я остался один в комнате. Я на цыпочках подошел к гробу. Дедушка лежал на спине. Я стоял, чувствуя, как колотится мое сердце. Мне почему-то казалось, что если я подойду ближе, дедушка схватит меня своей пожелтевшей рукой, чтобы затащить к себе в гроб. Смерть не красит человека, мой дедушка не был исключением. Острый подбородок смотрел вверх. Губы посинели и раздулись. Он был мертв. Я осторожно достал пузырек. Пора было выполнить обещание. Я наклонился над дедушкой, раздумывая каким образом положить яд ему в рот. Мне совершенно не хотелось прикасаться к лицу покойного. И тогда это произошло.
   
   Сережка слушал дедушку, не веря своим ушам. Старик продолжал рассказывать кошмарные подробности своего детства, словно не замечая детский страх.
   
   - Я много думал над тем, что произошло тогда. Скорее всего, просто из-за сильной жары тело начало разлагаться быстрее, чем мы думали, выделяя газы. А может быть, я нечаянно толкнул гроб – не знаю, но рука дедушки, которая лежала на груди, откинулась, упав с мертвым, деревянным стуком, и, словно тихий шепот пронесся по комнате. Я пообещал своему деду, что сделаю все возможное. И обманул…
   
    Сережка опустил голову, чувствуя, что еще немного и окончательно свихнется. Ему стало страшно, очень страшно...
   
   Дед продолжал, не сводя с него своего насмешливого взгляда:
   
   - В последний момент я испугался. Можно даже сказать – просто струсил. Но, думаю, на моем месте струсил бы любой. У меня было время выполнить свое обещание, но я стоял как вкопанный, сжимая в руках заветный флакончик. А потом уже было поздно. Пришел автобус, и дедушку отвезли на кладбище. Последнее, что мне запомнилось в тот день – звук молотков, забивающих длинные гвозди в сосновую крышку гроба. И еще легкий стук, словно кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам. Я слушал, как забивают гроб, сжимая в руке бесполезный яд. Пузырек с горошинами, которым не нашлось применения. Я слушал, как дедушка пытается достучаться до своих могильщиков. Я слушал тихий стук, который остался в моей памяти навсегда. Я слышал его, когда опускали гроб, слышал его, когда рабочие забрасывали яму, слышал, когда люди тихонько расходились с кладбища. И я слышал его каждую ночь, когда ложился спать. Тихий стук. Словно костяшки, легонько бьют по дереву. Тук-тук. Привет…
   
   Дедушка вздохнул. День подошел к концу. Тень старой шелковицы протянулась до скамейки, на которой сидели они. Дед и внук. Сережка сидел, вжав голову в плечи, еще не зная, что через месяц он будет стоять на кладбище, сжимая мамину ладошку, и смотреть, как хоронят его дедушку.
   
   - Я и сейчас, иногда, слышу этот стук, когда ложусь спать, и лежу без сна. Вот и все, что я хотел тебе рассказать – дед посмотрел на внука тяжелым взглядом – а теперь пообещай мне, что когда придет время, ты выполнишь мою просьбу.
   
   Сережка сжал дедушкину руку, и печально улыбнулся:
   
   - Белый Блум…
   
   - Белый Бум – эхом отозвался дедушка, и кивнул головой…
   
   Так и закончилось беззаботное Сережкино лето, вместе с которым ушло детство. И в этот жаркий сентябрьский день он собирался выполнить свое обещание. Дома, он так и не смог улучить минутку, чтобы сделать то, что должен. Именно поэтому, сейчас Сережка стоял у гроба.
   
   Он стоял, не решаясь признаться самому себе, что боится. Боится дедушки, боится, что кто-нибудь из присутствующих увидит, чем он занимается…
   
   (Ну, посмотри сам, он мертв – зачем тебе выполнять дурацкую прихоть покойника?)
   
   Сережка тоскливо оглянулся – времени не оставалось. Сейчас забьют крышку, и гроб опустят в яму…
   
   (Кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам…)
   
   Сережка стоял, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. В висках застучало. Мальчик ощутил, как белая пелена мягко обволакивает разум, пытаясь вырвать его из оков реальности. Белая пелена. Легкий шелест.
   
   Темнота, легкий скрип, и лапы, царапающие пол острыми когтями. И голос:
   
   - Сережа, Сереженькааааааааа…
   
   Рот существа забит глиной. Оно жует ее. Оно всегда жует глину.
   
   Нет! Не сейчас. Слово. Одно единственное слово – Блум!
   
   Сережка вздрогнул. Белый Блум! Таблетки уже лежали в ладони - он выполнит свое обещание. Оглянувшись, Сережка подошел к дедушке, и наклонился, делая вид, что обнимает покойника. Восковая кукла в гробу имела отдаленное сходство с дедушкой, который умел зажигать спичку одной рукой и выпускать изо рта такие огромные, красивые кольца дыма.
   
   (Он мертв. Это просто труп, который уже никогда не встанет…)
   
   Губы покойника разбухли, придавая лицу недовольное, брезгливое выражение, словно дедушка хотел выразить свое раздражение нерасторопностью внука.
   
   (Костяшки пальцев легонько бьют по дереву…)
   
   Сережка осторожно просунул горошинку яда, сквозь холодные подушечки плоти, прямо в рот дедушке. Потом еще одну. И еще…
   
   Он выполнил обещание…
   
   Позже, вечером, когда уставшие родители легли спать, Сережка, достал из кармана своих летних брюк заветный пузырек, и легонько встряхнул, заворожено слушая легкую дробь таблеток. Он не выбросит подарок деда. Возможно, когда-нибудь, не сейчас, горошинки найдут свое применение, возможно, это болезнь, которая передается по наследству – кто знает. У него есть укромное местечко, в котором Белый Блум побудет в сохранности, пока не придет время.
   
   Засыпая, Сережка блаженно закрыл глаза. Бросая первую горсть земли в яму, он почувствовал легкий ветерок, который пронесся над кладбищем, и ласково потрепал его по волосам. Ветерок, унесся прочь, заставляя тихонько шелестеть листья на деревьях. Сережка услышал тихий шелест травы и шепот, который сказал, что все будет хорошо. Он все сделал, как надо. Сережка засыпал, зная, что теперь больше не будет ночных кошмаров. И он больше не услышит, как тихонько скрипит, отворяясь, маленькая дверка шкафа…